Он забренчал что-то на гитаре, глядя мимо нас, в сторону, ничуть нас не замечая и убеждаясь потихоньку, что никаких властей мы с собою не привели. Потом добавил, словно вспомнив небезынтересный факт:
– Есть вещи, которые самим надо делать.
Мгновенная улыбка тронула его губы, дерзкая и самодовольная. Я понял, что это и есть тот самый знаменитый Шиндра. У него было некрасивое и сосредоточенное лицо, напряженное, волевое, с постоянным, судя по всему, выражением задиристости и, как бы сказать, спортивной злости. Я знал таких ребят, образ вероятных соперников изнуряюще преследует их воображение и раздражает самолюбие – более сильных соперников, более красивых, более везучих, они в каждом встречном готовы видеть конкурента, эта априорная боевая готовность сообщает им дополнительную энергию, беспардонность, заносчивость и в итоге обеспечивает натужный успех. Вот и теперь не вызывало сомнений, кто кумир компании – малорослый напруженный Шиндра с жидкими прядями прямых поповских волос или же его приятель, высокий кудрявый юноша с туманными женскими глазами, отмеченный вялой, вырождающейся красотой.
– Это правильно, – согласился Павлик и оглядел понимающим взглядом всех трех девиц, куртки и пальто, сброшенные на колченогие венские стулья, сплоченные из-под низу доской, затем бутылки портвейна. – Это понятно, сам не отдохнешь, товарищ не заменит. Только вот уюта не вижу. – Он поморщился от табачного едкого дыма. – Как в загадке живете: без окон, без дверей, полна горница людей. Это ведь тоже не дверь, – Павлик погремел четырехгранной стальной ручкой, – это, можно сказать, печальная необходимость. Как в тюрьме. Глубоко слишком для уюта, вот в чем дело.
– Ничего, – быстро нашелся Шиндра, – перебьемся. Что ж поделаешь, приходится, как кротам, в подполье уходить, если на земле старшие товарищи дышать не дают – все места заняли!
Под джинсовой вдрызг истертой курткой он носил трикотажную майку с портретом бородатого человека в толстых очках и в нимбе жестких курчавых волос – то ли очередной битовой суперзвезды, то ли латиноамериканского молодежного лидера.
– Так уж и все? – совершенно искренне изумился Павлик.
– Все, – жестко подтвердил Шиндра. – Куда ни ткнись, везде одно старье окопалось. Если кар приличный едет, наверняка в нем какой-нибудь лысый клиент сидит. Замазаться могу на что хотите. Джинсы фирменные на зипперах, – поворотом кисти он изобразил движение «молнии» в роковом для штанов месте, – тоже расхватали. Им, видите ли, тоже хочется укрыть свои бледные ноги. Не успели вовремя, делали карьеру и подымали целину. А нам куда податься? Укажите, будьте любезны. Может, даже проводите... Во Дворец культуры мукомолов и железнодорожников. Рафаэль, ты пойдешь во Дворец культуры?
– А чего я там не видал? – протянул красавец безразличным голосом обитателя последней парты. – Что я там делать буду? – Он еще пришепетывал грациозно, и получалось вполне салонно: «фто». – «Барыню» в танцевальном кружке плясать? Или лекции ихние слушать о любви и дружбе?
– Вот-вот, – Шиндра оскалился высокомерно и зло. – А мы уж как-нибудь без лекций. На практике...
Вся компания рассмеялась, но не очень громко, очевидно, только-только приходя в себя от испуга и догадываясь, что никакими официальными полномочиями мы не облечены.
– И вообще, – вдруг пожала плечами пренебрежительно одна из девиц, шатенка, – кому здесь не нравится, может уйти. Мы, кажется, никого сюда не приглашали.
Я взглянул на ее лицо, довольно хорошенькое, нежное, свежее, будто бы акварелью написанное несколькими уверенными и в то же время небрежными мазками. «Клякса» назвал я ее про себя.
– Не очень-то вы гостеприимны, – вздохнул Павлик. – Ну что же, если помешали, простите, так уж вышло. Где вы собираетесь, чем занимаетесь, практикой или теорией, не мое дело – вы люди взрослые...
– Вот именно, – сказала обиженно еще одна девица, высокая, с хорошей, вполне сложившейся фигурой. Щеки ее дышали жарким алым румянцем, казалось, к ним и прикоснуться нельзя – обожжешься, такое неистовое здоровье я видел лишь у вальяжных кустодиевских купчих. Она жевала резинку, и ленивая хамская пренебрежительность, неизбежно связанная с этим занятием, поразительно противоречила ее чинному крестьянскому лицу.
– Не перебивай, когда старшие говорят, – остановил ее Павлик и продолжал: – Вы сами за себя отвечаете, самим и разбираться пора, чего можно, чего нельзя... – Он запнулся на мгновение, и я впервые уловил в его голосе что-то похожее на неуверенность.
Павлик помолчал еще секунду и, чувствуя с заметной досадой, что теряет почву под ногами, поспешил форсировать свою речь энергичной и мужественной интонацией:
