– В общем, так, ребята, делайте, что хотите, я вам не пенсионер-общественник из товарищеского суда, про непорочную свою юность рассказывать не стану. Тем более, чего не было, того не было, – Павлик улыбнулся, – точнее сказать, всякое бывало, вспомнить есть о чем в более располагающей обстановке. А вы мне вот что скажите: тут один пацан из дому слинял, три дня пропадает... в прямом смысле пацан, мальчишка, главный герой жизни – крокодил Гена...
– Смотрите, как трогательно, – Шиндра окончательно убедился, что визит наш носит сугубо частный характер, и потому совершенно осмелел, – отцовское сердце разбито, бедная мама рыдает, бабушка сандалии откидывает. И в самом деле, мальчику пора мульти-пульти смотреть, а он сделал ноги, соскочил из-под родительского крова и, наверное, уже вошел в систему. Совсем не в ту, в какую хотели бы добрые родители. Сочувствую. Примите наши искренние соболезнования, поклон супруге и все такое прочее, но мы-то здесь при чем?
– Не гони картину, – устало, но властно перебил его Павлик, – сам понимаешь, при чем. Чего дурочку-то строить? Прекрасно знаете, о ком я говорю. О Борьке Полякове из дома три.
– Ой! – радостно вскрикнула третья девушка, тоже чрезвычайно симпатичная, – просто все как на подбор, – миленькая такая, тоненькая брюнетка, подстриженная под мальчика и на мальчика похожая, балованного, капризного. – Боря! Такой клевый мальчик! Просто прелесть! Прямо укусить хочется!
Девчонки расхохотались, теперь уже вновь своим привычным, ярмарочно визгливым смехом.
– Заткнитесь, мочалки! – огрызнулся на них Шиндра. – Понимали бы что, твари позорные! «Прелесть, прелесть»!
Я даже подивился этой его мгновенной горловой ярости. Впрочем, она тут же и угасла.
– Мы что же, по-вашему, дорогие товарищи, няньки? Старушки с бульваров – повторите, дети, «Анна унд Марта баден»? – Эти вопросы Шиндра задавал вполне уравновешенным, едва ли не рассудительным тоном. – Или, может быть, пионервожатые? Из старших классов? – Он мотнул своею жидкою волосней в сторону девиц, снова усевшихся на продавленное канапе. Кустодиевская, чуть подобрав свои изобильные ноги, так и фыркнула.
– Нашим гостям, видите ли, родительские чувства покоя не дают. Спать не могут наши дорогие гости, как бы с ребенком чего не вышло. Как бы ребенок раньше времени аттестата зрелости не получил!
Девчонки опять взвизгнули, в такой определенной интонации прозвучала последняя фраза.
– А вы никогда не интересовались, может, мальчику скучно? Вы вообще знаете, что это такое – скука, от которой только и остается рвать когти куда глаза глядят?
– От чего же это? – не слишком уверенно полюбопытствовал Павлик.
– А от всего. От уроков, от учителей, от фейсов их протокольных, от телевизоров, от дач в Малаховке! От всей вашей жизни, в которой ничего не происходит, хоть тресни, хоть волком вой! Все заранее известно, как расписание уроков. А больше всего от легенд! От воспоминаний бесконечных – мы воевали, мы голодали, мы любили – ну сколько еще можно? Ладно, я согласен, я верю, что все это было, только когда? В прошлую пятилетку? А может, в прошлом веке? А жизнь, как вы правильно понимаете, дается один раз. Мы сегодня живем, сегодня, теперь, сейчас! Понятно вам или нет? Нам вспоминать нечего, а ждать некогда!
– Это ясно, – просто согласился Павлик. – Я сам в вашем возрасте терпеть не мог, когда плешь проедают. Нотаций этих, нравоучений... Только так ведь тоже нельзя – «чего сами не видели, того и знать не хотим». Нерасчетливо как-то получается. Глупо даже. И тоже ведь скучновато – никто не авторитет, стремиться некуда, все достигнуто, так, выходит. Подвал, гитара, «бормотуха» за рубль двадцать и вечная молодость. А потом, извините меня, рассказы рассказам рознь. У нас во дворе дядя, например, Жора был, флотский товарищ, мариман классический... так он нам, тогда пацанам еще, про Керченский десант рассказывал, у меня до сих пор комок в горле стоит...
За дверью, в соседних комнатах послышались торопливые шаркающие шаги и тяжелое дыхание, прерывистое, надсадное, со свистом и хрипом. Через несколько секунд в комнату с ходу ввалился Лёсик, багровый, потный, в распахнутой шубе, один рукав оказался вывожен в известке. Лёсик даже и не разобрался, по-моему, как следует, тут ли его сын, один лишь вид компании привел его в паническое неистовство.
– Паша! Ты с кем разговариваешь? С шелупонью этой? – дурным голосом, задыхаясь астматически, заблажил Лёсик. – Их же давить надо, хулиганье проклятое! Кончать на месте! А ты с ними ля-ля разводишь...
– Леонид Борисович, попридержи коней... – начал с досадой Павлик, но тот уже с былою и совершенно неожиданной прытью бросился к Шиндре. Руки его тряслись, ярость клокотала в горле. Истошно завопили девчонки, а Шиндра пружинисто вскочил, согнулся по-борцовски и выставил впереди себя гитару:
– Отзынь, мужик, промеж рог заеду!
Лёсик и впрямь сделался похож на обезумевшего, загнанного быка, глаза его налились кровью, на губах пузырилась пена.
