Ума не приложу, что она во мне нашла. Облупившийся ли за три дня нос выделил меня из общей массы купающихся и слоняющихся по набережной, или же сиротская застенчивая бледность рук и ног, такая постыдная на юге, или, может быть, какая-то общая моя неприкаянность, если только она могла о ней непостижимым образом догадаться. Вернее, ее почувствовать. Так или иначе, разговор завязался – незатейливый вопрос о температуре воды и тут себя оправдал. Я доложил юной курортнице, что, по моим ощущениям, море в этот ранний час вполне теплое, к чему она отнеслась без особого интереса, еще раз подтвердив тем самым совершенную формальность своего любопытства. Затем она благосклонно сообщила, что зовут ее Катей. Пришлось и мне назвать свое имя. Знакомство, таким образом, состоялось. Оставалось поддерживать его обычной пляжной болтовней, о том о сем, при этом я по-прежнему сидел на полотенце, прислонившись спиной к огромному камню, который здешние ветры не одно уж тысячелетие все выветривают, выветривают, да и выветрить не могут, а Катерина то скакала на одной ножке, то присаживалась на корточки и прыгала по-лягушачьи, то ойкала, то ахала, то увлекалась каким-нибудь посторонним явлением, например, прилетевшей чайкой или же пестрым камешком, обнаруженным внезапно, – в общем, вела себя опять же в полном соответствии с логикой женщины, которая хочет понравиться и кокетничает. Разве что изображать из себя бебешку ей не было нужды, бебешкой она и была. Однако в том, что она говорила мне, ощущалась не младенческая непосредственность и не детская развязность, как показалось вначале, а некая особая расположенность, которая, как это ни смешно, мне польстила. Я представил себе, сколько взрослых на пляже и на набережной окружают мою новую знакомую ласками и покровительством, как тискают ее, катают на плечах и на закорках, и тот несомненный факт, что из всех претендентов на ее привязанность отметила она именно мою бледнолицую персону, позволил мне про себя самодовольно улыбнуться. Тут, между прочим, выяснилось, что приехала Катерина в поселок очень давно – недели две назад, прикинул я мысленно, – и живет с мамой на улице Десантников в доме, где на воротах богатырь убивает змею. Я понял, что речь идет о Георгии Победоносце: былое пристрастие художественной интеллигенции к этим краям клало порой на местный пейзаж такие вот изысканные отметины. О папаше никаких упоминаний не последовало. В другие времена такая очевидная деталь могла бы, пожалуй, и заинтриговать меня, теперь я остался к ней совершенно равнодушен. Только лишь приличия ради взглянул в ту сторону, куда, говоря о маме, указывала Катерина, и никакой определенной женской фигуры там не разглядел. Откровенно говоря, не до того мне было. Я, кстати, не такой уж убежденный противник южных романов. Где еще современный человек, если ему, как деликатно выражаются социологи, «за тридцать», может подумать о собственной жизни? Где еще размыкается вдруг тесный круг его служебных знакомств или школьных дружб, в сердечном плане давно уже бесперспективно закостеневший? Да и вообще отпуск – это чистое время бытия, когда, словно в отрочестве, ощущаешь самостоятельную ценность каждого дня и когда каждый грядущий день надвигается обещанием чуда, совершенно неоправданного разумом, но от этого еще более правдоподобного. Просто, повторяю, по нынешним моим делам лирические эти резоны никак не шли на ум. После того что произошло со мной на здешнем берегу год назад, любая искушающая мысль, и не мысль даже, а только лишь мерцание мысли, приводили меня в трепет.
