Пококетничав еще немного, установив, так сказать, прочные отношения и уже утомившись ими отчасти, Катерина с визгом удалилась восвояси, шлепая таитянскими пятками по самой линии ленивого прибоя. Я смотрел ей вслед, сознавая, что более близкой души в этом поселке у меня нет. Ироническое это сознание не уязвляло меня, а даже успокаивало. В который уже раз я подумал о том, что правильно сделал, вернувшись в поселок спустя год. А ведь я страшился сюда возвращаться. А когда в прошлом году уползал отсюда, как уползает с глаз долой, с залитого солнцем асфальта куда-нибудь в подворотню, в подвал, в глухую, темную дыру кошка, которой перебили хребет хулиганским беспощадным камнем, то уверен был, что никогда уже не вернусь в здешние Палестины. И было мне горько от этой мысли, невыносимо горько, потому что к зияющей моей потере добавлялась, таким образом, еще одна, уж вовсе непредвиденная и незаслуженная: что еще, кроме смерти, могло разлучить меня с этими краями? И вдруг одно лишь воспоминание о них, только-только оставленных за спиной, сделалось для меня мучительным, словно эти горы, эти желтые холмы, эти каменистые пустынные бухты были причиной моего унижения, именно причиной, а не фоном, словно из-за них терял я рассудок, дрожал постыдной собачьей дрожью и заслонялся руками от солнца, пронзительного и злого, будто лампа в операционной. Полгода спустя среди зимы, когда боль моя из режущей сделалась тягучей и ноющей, привычной, как хроническая болезнь, я впервые за несколько месяцев вспомнил о поселке и его окрестностях без муки, с прежним томлением. Как будто среди морозных сумрачных дней вдруг затесалась краткая оттепель с нежностью в мягчающем воздухе и с упоительной синевой в небе. Все чаще стали случаться такие блаженные дни, образ побережья отделился наконец в моем сознании от ужаса, так нелепо с ним связанного, я уже мог думать о поселке, как думал прежде, представляя его в воображении чем-то вроде заповедной своей земли, чем-то вроде имения, доставшегося мне в наследство не по кровному, а по духовному родству. А чтобы избыть злую память, я охотно вызывался в командировки, прямо-таки набивался, полагая в отчаянии, что в суете и заботах затеряется постепенно нить постоянной моей, настырной, назойливой думы. Она и вправду начала было пропадать из виду, хотя возвраты ее всякий раз были озлобленно-жестоки. Зато тоска по поселку, словно по утраченному блаженству, нет-нет да и давала о себе знать, как в другие безмятежные времена. В последний раз она овладела мною на Камчатке то ли по отдаленному сходству пейзажей, то ли по более заметной их противоположности.
