Почти всю неделю Катька прибегала ко мне каждое утро, я даже в горы перестал ходить, потому что боялся упустить ее. У меня сердце холодело при мысли, что она явится на пляж, и там меня не застанет, и будет носиться по всей набережной, как собачонка, высунув язык, от одной винной будки к другой, умильно и тревожно заглядывая снизу в лица проходящих мужчин. Мы с ней предавались разгулу, ходили на турбазу пить молочные коктейли, у винного павильона, где целый день напролет ошивались любители разливного портвейна из чайника, будто за тем только и прибыли из разных городов отечества, наслаждались приторным, карамельным, обожаемым лимонадом «Буратино». Шатались по рынку, не очень-то умело выбирая груши и виноград, и опять же хозяева, даже буддийски невозмутимые корейцы, заискивали перед нами, словно перед начальством, исподтишка показывали мне какой-то особый любительский товар, подмаргивая льстиво: для вашей дочки, – и сами совали Катерине то виноградную гроздь, то горсть слип попробовать. Катерина к угощениям, подношениям, дарам и прочим знакам внимания привыкла, однако не избаловалась, не изжеманничалась, каждой ласке была благодарна, будто первой и единственной. За всем этим блаженством мы не забывали и пиратов, которые, по мнению Катерины, могли высадиться в поселке с минуты на минуту, искали среди камней куриного бога – камешек, в котором капли воды проточили сквозное отверстие, считается, что куриный бог приносит счастье, на него Катерина уповала, хотя и не в состоянии была объяснить, что она под счастьем понимает. Кто же, однако, умеет это объяснить? Еще мы всесторонне обсуждали возможность появления в здешних краях великанов и драконов – я, честно говоря, подвергал такую вероятность сомнению, Катька же отчаянно на ней настаивала, по ее убеждению гора, нависавшая над поселком, была для этих персонажей идеальной средой обитания. По этому поводу я обязан был каждый день рассказывать своей приятельнице различные новости из драконьей и великанской жизни, содержащие причем подробности самого реального свойства, не дай бог было уклониться от конкретной детали или же повторить какой-либо сюжетный ход, Катерина тут же подымала обиженный вой. Говорила, что это нечестно. Я даже поймал себя на том, что не могу со спокойной душой провалиться в сон, покуда не забрезжит в безвольном сознании, хотя бы проблесками, хотя бы пунктирно, приблизительная линия нового сказочного конфликта.
А еще я учил Катьку плавать. Животом она лежала на моей ладони, которая должна была исподволь приучить ее к той снисходительной родительской поддержке, какую оказывает нам море, качающее нас на своей поверхности, играющее нашими слабыми телами по своей грозной ласковой прихоти. Катька до изнеможения колотила по воде руками и ногами, пыхтела, как допотопный пароход, визжала, захлебывалась, в ужасе таращила глаза при виде набегающей волны и цеплялась за мою шею. Никогда еще не знал я такого морального бремени. Я не был к нему готов и достойным его себя не считал, нежданно-негаданно свалилось оно на мои плечи, ошеломив слегка мой дух, обремененный до сей поры лишь заботами о себе самом. И оно же наполнило мое существо тайным, сдержанным ликованием, священным трепетом, счастьем пронзительным, словно боль, бесстрашной уверенностью в том, что я все могу.
Катька никогда не спрашивала меня о времени, и приблизительно в один и тот же час, животным чувством угадываемый, не иначе, от меня уходила. «Не скучай без меня», – говорила она совсем по-взрослому, определенно кому-то подражая. Матери, конечно, кому же еще? О ее существовании я по-прежнему так и не вспоминал.
* * *
И вдруг Катерина исчезла. Я настолько не сомневался в то утро, что она прибежит, как всегда прибегала, что задержке ее не удивился и на часы не смотрел. Куда ей деться? Я даже радовался своему уже отчасти прошлому одиночеству. Так бывает в любви, когда в момент счастливого исступления необходим делается передых, краткая разлука, минутное отрезвление. Однако неожиданно у меня внутри что-то засвербило. Я огляделся по сторонам, окинул глазами береговую линию, затем выбрался на дорогу. Прошелся туда-сюда по набережной, покрутился около теток, продающих горячую кукурузу, и возле лохматых молодцов, торгующих ракушками, разрисованными на новейший европейский манер. Так сказать, курортным поп-артом. Облокотившись на парапет, последовательно, метр за метром, изучил пляж в самой оживленней его части, где, по моим понятиям, и осуществлялся за Катькой материнский надзор. Беспричинная тревога окатила меня, противный внутренний мандраж, расшатывающий психику, унизительный для собственного сознания, хорошо знакомый мне по прошлому году. Чересчур знакомый.
