На таком вот нарастающем паническом взводе прочесал я весь поселок. Он был пустынен. Только бездомные здешние псы ошивались возле столовой «Волна». Да редкие школьницы возвращались домой с уроков, почти невероятные в своих строгих шерстяных платьях на истомленной жарой, ленивой приморской улице. Тишину се прорезали требовательные, наглые в своей безнаказанности, залихватские сигналы – в городе я не слышал их с самого детства – двое «Жигулей» последней модели, белые и красные, осевшие слегка от чрезмерной нагрузки, промчались, звонко трубя, в сторону шоссе.
Что-то знакомо враждебное помстилось мне в этих великолепных автомобилях, в скорости их, пренебрежительной ко всему поселку, в том злом азарте, с каким стремились они к неведомой мне цели, будто в гонках участвовали. И что-то знакомое мелькнуло за стеклом, в глубине салона – в первой ли машине или во второй – должно быть, нервная взвинченность обостряла мое зрение.
* * *
Сразу опустели мои дни. Вот уж истинно, не следует привыкать к тому, без чего трудно потом обойтись. Не надо распускать душу, которая, как пионерка, готова обольститься даже не возможностью, а только обещанием возможного праздника. Так думал я, сидя под тентом, а вернее, под пластиковой гофрированной крышей общепитовского заведения под названием «Левада». Настоящая левада – это, кажется, живая изгородь, нечто веселое, цветущее, благоухающее. Здесь же было грязно, пахло скисшим пивом и щами, зато впереди, за резким скатом улицы, синело и зеленело море. Белая глухая степа спасательной станции и этот крутой спуск мостовой заставляли думать об Испании или Греции, где я никогда не бывал и, надо полагать, вряд ли когда-нибудь побываю. Книжная привычка вспоминать то, чего не видел. Сопоставлять обыденность с образами, засевшими в башке от давнего чтения каких-нибудь полузабытых стихов. Так думал я, сидя за колченогим столом, разглядывая прохожих и попивая жидкий компот из сухофруктов. Среди гуляющих все чаще попадались крупные мужчины немного растерянного вида, в городских добротных костюмах, иногда даже с орденскими планками на груди – в пансионате начался шахтерский заезд. Как ни в чем не бывало в «Леваду», под розовато-желтоватую сень ее крыши вошла Катька. И уверенно двинулась к раздаточному окну, вероятно, за своим любимым напитком «Буратино». Меня она не замечала, и я не спешил окликнуть ее. Джинсовый комбинезончик, явно привезенный издалека, ловко на ней сидел, и крохотные сабо щелкали по бетону деревянными подметками, любая ее сверстница в таком продуманном наряде годилась бы прямо-таки для рекламного плаката либо для конкурсного фотоснимка, но Катька с ее решительными манерами и щеками, перемазанными чем-то липким и сладким, не вписывалась в эту импортную идиллию. Денег у нее, натурально, не оказалось, но лимонад тем не менее ей без звука отпустили, не зря она пользовалась в здешних заведениях проверенным моральным кредитом. Всё по случаю пресловутого своего обаяния, не иначе. Откупоренную бутылку Катерина кое-как дотащила до стола, пыхтя взобралась на стул коленками, сосредоточенно оттопырив от напряжения губу, нацедила из вздрагивающей бутылки полстакана и только в этот момент заметила меня. Счастливая улыбка осветила ее замурзанное лицо. В носу у меня подозрительно зачесалось, и глаза вдруг сделались горячими, между тем лимонад из наклоненной бутылки шипучим потоком заливал стол.
– Девушка, – покачал я головой, – вы что же устроили? Потоп?
Катька спохватилась, поставила бутылку и, испугавшись необъятной сладкой лужи, принялась размазывать ее рукавом свитера.
– Неприлично, да? – спросила она после напряженного раздумья, восстановив в памяти точную формулировку.
– Да не очень, откровенно говоря, – согласился я педагогически и попридержал ее за руку. – Ладно уж. Бараздаться-то еще неприличнее. Переживем.
– Переживем, – облегчив душу, подтвердила Катька. И стала рассказывать, как они катались на машине, какие большие пароходы стояли там у самого берега и какая там же, на берегу, стояла замечательная карусель, похожая на морского великана, – можно было догадаться, что путешествие состоялось в Ялту. Нечто похожее на ревность заметило мне грудь, как бы там ни было, но я уже привык к Катькиному постоянному вниманию, и мысль о том, что мой авторитет может быть запросто затмлен и переплюнут, вновь напомнила мне о прошлогодних печалях. Что за судьба такая страдать весь век от женской ветрености, даже такой вот – невинной и малолетней?
