Куда могли направиться дедушка с приятелем? Естественно, в какое-нибудь заведение, в данном случае к павильону, где взбивали молочные коктейли. Приятель попросил себе плеснуть в коктейль коньяку, дедушка обошелся и так. Со стороны никто, конечно, и не догадался, что на скамейке под акацией расположились два старинных закадычных друга, где им было об этом знать, они думали, что это заботливый папаша с любимой дочкой тянут ледяной напиток, смеются, балуются, дуют в мнимые пластмассовые соломинки, так что стаканы наполняются радужными искристыми пузырями, и ласково нам улыбались. Я вообще заметил, что наше с Катькой появление даже в самой нервной очереди вызывало на мгновение что-то вроде приступа мимолетного благодушия. Понятно, что более всего Катька служила этому причиной, но ведь и я чего-то стоил, ведь воспринимали нас именно как неразделимую пару и на меня смотрели ее глазами, радуясь такой трогательной дочерней преданности. А почему бы ей и впрямь не быть моей дочерью, вдруг пришло мне в голову, почему она дочь какого-то неведомого мне человека, о котором она даже и не вспоминает, а не моя, почему у меня нет дочери, почему у меня вообще никого нет? В детстве я, как всякий без отца росший мальчик, смотрел на взрослых мужчин с чувством затаенной тоски, скрываемой тщательно и в го же время лелеемой как мечта, теперь почти с тем же чувством я смотрю на маленьких детей – хорош жизненный итог, нечего сказать! Необходимость быть любимым переросла в потребность любить, одна не была удовлетворена полностью, похоже, что и у второй перспективы не лучше. Вот уж судьба, иначе и не скажешь!
И чтобы бросить ей вызов, хоть на минуту исправить ее до обидного последовательную линию, я самозабвенно погрузился в свою отцовскую роль, делал Катьке замечания, забыв о правилах наших сегодняшних отношений, вытирал ей губы, одергивал ее время от времени нарочито брюзгливым голосом и мнимо авторитетным тоном се поощрял, умиляясь беспрерывно ее радостной послушностью, той счастливой покорностью, с какой она ловила мои заурядные слова, доверяя мне так, как никто еще на свете мне не доверял, веря мне, как никто не верил. Где, когда эта неискательная искренность сменится тонко высчитанным пониманием своей пользы, в какой момент все то, что теперь бесхитростно, бескорыстно раздаривается всему миру – улыбки, блеск глаз, шутовские ужимки и трогательные гримасы, – превратится в отлаженное, хладнокровно и осознанно используемое оружие, в капитал, который обязан приносить проценты, в довод, оправдывающий любые поступки? Не хотелось об этом думать. Хотелось верить, что если бы она была моей дочерью, то по крайней мере лет десять еще украшала бы собою мою жизнь и смыслом бы ее одаривала, не подлежащим переоценке, десять лет как минимум, а если бы повезло, то, может быть, и больше.
Симпатии и восторги, какие, ничуть об этом не заботясь, не глядя, вызывала Катерина, словно цыганка-плясунья размашистые подношенья, и к моим ногам падали звенящей мелочью. Мне тоже перепадало умильных улыбок и лестных взоров – еще бы, ведь ребенок – это же произведение человека, плод его усилий, хоть и бессознательных, в этом смысле всякий человек – творец и художник, а уж если живой получился ребенок и прелестный, стало быть, и художник не лыком шит, то есть сам по себе достойный похвалы и лести.
Я пользовался ими вовсе незаконно, как самозванец, достаточно скромный, впрочем, хотя от этого и не менее корыстный. Да простится мне эта невинная корысть! Я присвоил на миг то, что никак не дается мне в руки, а другому, быть может, далось без малейшего душевного труда, даже помимо воли, вполне вероятно. Пусть уж хоть на мгновение, хоть в чужих глазах, хоть в виде явного самообмана восторжествует справедливость. Может быть, я и есть самый вдохновенный, самый благодарный отец на свете? Кому это известно?
* * *
