А Катька все тараторила, все живописала мне с пятого на десятое свои приключения, заходясь от пережитых впечатлений, вперед забегая, возвращаясь назад, запинаясь пять раз подряд на одном и том же месте, и постепенно невнятная моя ревность оказалась вытесненной другим чувством. Я опять даже не то чтобы вообразил, а как-то очень естественно поверил, не разумом, не головой, а сердцем, что ли, нутром, всем своим телесным существом, что вот сидит передо мной моя собственная дочь, и та восторженная младенческая чепуха, которую она несет, звучит для меня чудесной музыкой, глубочайшим смыслом исполняется, а как же иначе, то, что для других просто лепет, для меня самые первые трепыхания бессмертной души, ее пробуждение, ее отчаянные попытки выразить полноту окружающей жизни, которая и счастьем ее одаряет, и ужасом, как та надвигающаяся неотвратимо морская волна.
Девушки из запорожского кулинарного училища, которые в течение сезона кормят весь поселок своими борщами, крутобокие, полногрудые, как-то простонародно соблазнительные в своих тесноватых белых спецовка; бросали на нас из кухонных глубин озорные взгляды. Внимая Катькиному вдохновенному бормотанию, я думал о том, что такой искренней собеседницы у меня не было уже много лет. И вдруг над ее головой в перспективе улицы я углядел встревоженную женщину и, бог знает почему, сразу же догадался, что это и есть незнакомая мне мать моей малолетней подруги.
С видом растерянным и утомленным переступила она порог и, увидев нашу компанию, демонстративно вздохнула.
– Дочь, у тебя совесть есть? Кто тебе разрешил убегать без спросу? И на себя посмотри, на кого ты похожа! – Она выхватила из плетеной пляжной сумки батистовый платок и, крепко обняв девочку, принялась оттирать ей замурзанные щеки с тем неистовым проворством, с каким очищают закопченную посуду. Катька оскорбленно сопела, жмурилась, морщилась, мотала головой, но не пикнула даже – терпела. Вслед за физиономией с таким же тщанием были оттерты и Катькины лапы. Покончив с этим подчеркнутым восстановлением приличий, молодая женщина виновато мне улыбнулась, словно прося прощение за эту семейную сцену. – Вы меня ругаете, наверно? Хороша мамаша, подкинула ребенка чужому дяде и глаз не кажет. Представляю, что вы обо мне думали.
– Между прочим, ничего страшного бы не случилось, – сказал я и взглянул на Катьку, – если бы и подкинули...
Моя приятельница между тем как бы отделилась от меня и чувством, и непоседливой своей мыслью, дома она сейчас была, в своем домашнем кругу, и мне там не нашлось места.
А мать ее вновь улыбнулась какою-то мгновенной, скользящей улыбкой, которая скорей собственные мысли сопровождает, нежели награждает собеседника за удачный ответ.
– Я знаю, что не случилось бы. Дети вас любят. Я же все время наблюдала за вами. И вы... – она, видимо, хотела оправдаться в моих глазах за свое явно не образцовое родительское поведение, – должно быть, скучаете по своей дочери. Или сыну. Потому Катька к вам и привязалась. Дети ведь как собаки: чувствуют, кто их любит.
Пришлось признаться, что детей у меня нет вовсе. Она смутилась, вспыхнула все так же стремительно, как улыбалась, и посмотрела мне прямо в глаза откровенным, долгим не по времени, а по смыслу, по интенсивности взглядом.
– Тогда, значит, вы просто очень добрый человек.
Без кокетства произнесла она эти слова, без намерения польстить и тем самым понравиться, уступить, как говорится, с тем, чтобы увлечь, нет, очень просто произнесла и прямодушно, будто констатировала какой-нибудь наукой установленный факт.
И тут же вновь занялась Катькиным обликом – нос ей предусмотрительно вытирала, пуговицы и «молнии» застегивала, что-то такое внушала авторитетным шепотом, и все это споро, ловко, не с материнской просто хлопотливостью наседки, а с женской по преимуществу, то есть сохраняющей способность в любой самый самозабвенный момент видеть себя со стороны.
