Через несколько секунд я обнаружил и Риту. Она прохаживалась поодаль от всей этой суматохи, одетая в плащ и мохеровый свитер, повязанная платком и оттого как-то внезапно трогательная, будто девочка-школьница, и вместе с тем, как клеймом, отмеченная выражением необъяснимой обреченности, туповатой бабьей покорности. Оно о многом говорило, я его тотчас узнал, потому что встречал не раз, как назло, именно у таких вот нежных и чутких женщин, смирение оно обнаруживало, некогда вдохновенное, самоотверженное, а после уже унизительное, ревность, превратившуюся даже не в нудное обыкновение, а в своего рода хронический недуг, который хотя и не приводит к смерти, но жизнь отравляет навсегда, и еще это выражение выявляло привычку быть обманутой, такую давнюю и прочную, что она сама сделалась как бы скрепляющим материалом семейного быта. Тут нечему удивляться, если человек позволяет долго себя обманывать, он тем самым принимает условия всякой недостойной игры и даже становится ее непременным участником, без которого она просто теряет смысл.
Девиц не было видно, наверное, они не вылезали из машин, боясь замерзнуть, зато откуда ни возьмись, то ли из-за дерева, то ли из-за «Жигулей», показалась Катька. В курточке с капюшоном, в вязаной шапочке, с зажатым под мышкой верным крокодилом Геной. От ветра ли, от поспешных ли сборов, а скорее всего от окружающей толкотни и беготни вид у нее был несчастный. И терпеливый, и вправду как у ребенка, спасаемого от нашествия врагов и бомбежек. Я вновь почувствовал, что запросто могу разреветься от этого постороннего мне кинематографа.
И вдруг, не имея ни малейшего представления о том, что собираюсь сделать через минуту, я перемахнул через борт кузова, на ходу сунул трешку шоферу в окно и, петляя между машин, направился прямо к тому месту, где топталась теперь Катька, оберегающая от шныряющих туда и сюда людей своего любимого крокодила. Только ее видел я в это мгновение и никого больше, и на встречных не натыкался лишь по той причине, что кожей ощущал их приближение и успевал посторониться.
В тот миг, когда между нами никого уже не осталось, Катька меня и увидела. Нелепая, боязливая, счастливая улыбка медленно разлепила ей губы. Она закричала, кинувшись со всех ног ко мне навстречу, что – я не разобрал, потому что не словам доверял, а голосу – высокому, жалобному, дрожащему. Обо всем он мне поведал – и о разлуке, и о тоске, слишком большой для маленького ее сердца, и о радости, какую и мое взрослое могло не выдержать. Ни звука не сумел издать я перехваченным горлом, я только присел и подхватил Катьку свободной рукой. Катька обняла меня за шею, прижав к моей щеке пахнувшего галошами крокодила, что-то еще бормотала она, лепетала и причитала, я по-прежнему не разбирал что и только сознавал совершенно отчетливо, что если еще раз потеряю ее, то умру. Прямо тут, не сходя с места, посреди провонявшей бензином толкучки, мельтешни, криков – двадцать литров! тридцать литров! полный бак! под завязку! Даже не мысль это была и не просто сознание, а то бесспорное по своей яви чувство, которое всякому живому существу делается внятным в такие вот решающие мгновения его жизни.
Лицо Риты возникло передо мной – испуганное, страдающее, с расширенными, как от лекарства, зрачками, я двинулся к ней с Катериной на руках, а когда на моем пути встали игроки и автолюбители, все трое, я, не задумываясь, раздвинул их дулом Катькиного автомата. О последствиях я не беспокоился. Плевать мне было на любые последствия. И на те правила игры, какими заменили здесь все нравственные законы, – и доброту, и верность, и право на счастье. Я свое не раз проворонил, проморгал позорно, прошляпил, упустил сквозь пальцы. Я его однажды сам, можно сказать, собственными руками передал в чужие руки. И вот, наконец, решил держать его мертвой хваткой, и от решимости, от уверенности, что на этом свете никто не разомкнет моего объятия и пальцев моих не разожмет, мне сделалось весело и свободно. И ничего я больше не боялся.
– Где твои вещи? – спросил я у Риты просто и деловито, как у самого близкого на земле человека, как у жены – не бывшей, не прошлой, единственной, какую только может послать судьба.
– Там, – словно школьница, уличенная учителем, указала она на красные «Жигули».
Я подошел к машине и, поскольку возле нее оказался Катькин отец, вручил ему, не говоря ни слова, автомат, изрядно мне уже надоевший. Потом, не опуская Катьку на землю, я распахнул дверцу машины и выволок из нее чемодан, перетянутый ремнями, объемистый, словно сундук, до сих пор я видел его только раскрытым.
Вот так, с Катькой в одной руке и с тяжеленным чемоданом в другой, устремился я вон из этой опостылевшей автомобильной мешанины, чувствуя, что, несмотря на непривычную ношу, двигаюсь независимо и легко, не утруждая себя зырканьем и оглядками по сторонам, сознавая совершенную свою правоту и то, что Рита идет рядом.
РОДИТЕЛЬСКАЯ СУББОТА
