Мне приснилось, что меня ограбили. Как всегда, из бессмысленности бытия, из обрывков каких-то неясных видений и картин вдруг возникла поразительная по своей конкретности и несомненности ситуация. Два человека остановили меня среди бела дня на набережной, мне ними не удавалось разглядеть их лица, потому, вероятно, что солнце било мне в глаза, но физически я ощущал их присутствие, их неодолимую, тяжкую силу и подавляющую власть надо мной. Они преградили мне путь, а точнее, от всего окружающего мира меня отгородили, вот он шумит, сверкает, переливается в двух шагах от меня, мне он недоступен, я не имею к нему никакого отношения. Опять же с догадливостью, какая свойственна нам только во сне, не услышав от незнакомцев ни слова, я понял, чего они от меня хотят. Джинсовая моя рубашка приглянулась им, вот что, привезенная приятелем из заграничной командировки и ужасно мной любимая, с самого начала слегка белесая, будто бы выгоревшая на солнце и выстиранная в студеной речной воде, с двумя карманами на груди и с одним маленьким на рукаве, с тугими кнопками вместо пуговиц – настоящая мужская одежда, единственная ценная вещь в моем гардеробе. И вот уж, подчиняясь необоримой силе, я покорно снимаю ее с себя, раздирая неверными руками неподдающиеся кнопки, и вижу, как исчезает она из поля моего зрения, словно растворяется в мареве знойного дня, и такую горькую испытываю при этом печаль, такую горькую обиду, будто бы не вещь теряю, пусть даже и дорогую, но расстаюсь с чем-то заветным и любимым: с городом, с друзьями, с юностью.
От обиды, от горя, ощущаемого телесно, я и проснулся. И самое удивительное, что вид рубашки, брошенной как ни в чем не бывало на спинку венского стула, ничуть не облегчил мне душу возвращением в живую явь дня. Он словно бы даже усилил мою тоску. Потому что ясно стало, что вовсе иную потерю прочувствовало во сне мое подсознание, иная утрата надрывает мне сердце. Я понял, что не имею права, да что там, просто физически не могу вот гак вот с нею смириться.
Побрившись кое-как, я выскочил на улицу. Стоял серый, холодный, ветреный день, одни из тех, какие ни с того ни с сего резко посреди благостного тепла выпадают вдруг в здешних местах, означая собой перемещу сезона. Спустя некоторое время тепло вернется, и прозрачная синева неба надолго восстановится, но это уже будет другое тепло и другая синева, свойственная здешней осени, четко отделенная от лета чередой сиротских ледяных дней.
Первый из них, словно нарочно, случился сегодня, чтобы напомнить о моем нынешнем одиночестве. Я то шел быстрым городским шагом, а то и вовсе бежал по скучным улицам, которые вместе с теплом как-то сразу растеряли всю свою южную ленивую живописность, хмурыми, убогими предстали взгляду, словно на каком-нибудь заброшенном в глухой степи полустанке, и сердце мое колотилось так, будто долгая горная дорога осталась у меня за плечами, и всем моим естеством владело пережитое во сне отчаяние. Происшествие, совершившееся в подсознании, может быть, по причине необычайной своей чувственной подлинности, совместилось причудливым образом с некоторыми событиями прошлогодних игр, одно не уступало другому в смысле яркости, и уже безразлично было, что произошло наяву, а что во сне, потому что ярость вызывало и то и другое. Запоздалую, нельзя не признать, и даже вовсе бессмысленную, однако сотрясающую все мое естество.
У входа в «японский» садик я остановился. У меня все же хватило ума перевести дыхание и заготовить первую фразу на случай встречи с моими вчерашними обидчиками. Они, я только теперь это осознал, были поразительно похожи на моих грабителей во сне. Вернее, эти приснившиеся мне злодеи явились как бы обобщением всех тех игроков, чемпионов и везунчиков, какие в последнее время очень часто пересекали мою жизнь вдоль и поперек.
