Придуманная ироническая реплика не пригодилась – сад оказался пуст. И к тому же жалок в сером, издевательски трезвом колорите нынешнего дня. Стол, за которым накануне шла игра, который ломился от вина, виноградных гроздьев и персиков, больше, нежели все почерневшие, опавшие листья, говорил о конце сезона. На мокрой после ночного дождя поверхности торчала одиноко неизвестно почему неубранная пустая бутылка. Минуту я простоял в растерянности, надеясь услышать на террасе знакомые препирательства Катьки с Ритой. Но нет, там было тихо. Поражаясь собственной дерзости, я распахнул дверь террасы. Никого не было ни там, ни в комнате. Но что хуже всего, и не могло быть. Нежилой вид был у этой комнаты, у комода, у сурово заправленных солдатских коек. Ни следа не осталось от того прелестного беспорядка, который сам собой образовался бы и в тюремной камере, если бы в ней поселилась на время молодая женщина, из той сумятицы вещей и вещиц, какая незаметно и загадочно вливается в обжитость и уют. Ни платьев, ни джинсов не висело на спинках стульев и кроватей, от флаконов, пузырьков, баночек и склянок сохранился лишь едва уловимый аромат, а о том, что вчера жила в этих стенах пятилетняя девица, даже нельзя было догадаться. Напрасно шарил я взглядом по постелям, по комоду и стульям, даже по полу – ни одной Катькиной игрушки, ни одной книжки, ни одного случайного предмета, ерунды какой-нибудь, пустяка, напоминавшего отдаленно о Катькином существовании, не удалось мне обнаружить. Красавица, изображенная на стенном коврике, как и положено, возле замка, мимо которого проплывал горделивый фиолетовый лебедь, смотрела прямо на меня вытаращенными невидящими глазами. От тоски в груди моей, в области солнечного сплетения, образовалась зияющая пустота. Меня самого затягивало в эту пустоту, словно в водоворот, такое сюрреалистическое возникло ощущение.
Я вышел в сад и тут на траве, возле какого-то экзотического мокрого куста заметил оранжевый Катькин автомат, даже странно, как это он сразу не попался мне на глаза. Вероятно, уж слишком досаждал он Рите в момент спешных сборов, за что и был в сердцах вышвырнут за окно, к чертям собачьим. Я поднял его и повертел в руках, вновь подивившись той подлинности, с какой изготовляются ныне игрушки. Мне сделалось совершенно ясно, что за утрату знаменовал собой давешний мой сон. Так ясно, что у меня даже заболело сердце. От трезвой и почти математически объективной мысли, что Катьку и Риту я, быть может, не увижу больше никогда в жизни, холодный пот выступил у меня на лбу. Нет, все-таки стрекочущая эта игрушка чересчур была похожа на настоящую, на ту, какой забавляются взрослые сильные мужчины, только вот тяжести ей не хватало, той, что оттягивает руку и одновременно именно грузом своим и телу и духу сообщает спокойную уверенность в себе. Как раз то, чего мне всю жизнь недоставало.
Боже мой, я ведь даже их фамилии не знал и о том, где работает Рита, не имел ни малейшего представления, все собирался спросить, да все откладывал, полагая этот вопрос преждевременным и неделикатным, и о том, где они живут, даже обиняком спросить не решался. Теперь от сознания столь явной оплошности я чуть не разревелся. Мысль моя тем не менее действовала четко. Они уехали недавно, сомнений быть не могло, именно потому и снялись с места, что испугались внезапных холодов, типичная психология курортников, которые в каждом облаке, в каждом порыве ветра панически ощущают ущемление своих прав. Конечно, если бы не было под рукой машины, Рита как-нибудь смирилась бы с холодами и, быть может, даже отраду нашла бы в них после запоздалого пекла и жары, но в том-то и дело, что машины трубили под окном, а владельцы не хотели и минуты потерять из всего этого месяца оплаченной ими, организованной, хотелось даже сказать, по знакомству полученной погоды.
