– Признаться, я был удивлен, когда узнал, что вы, фрау Ким, возглавляете хирургическую службу в управлении Гербхардта, – продолжил он после короткой паузы. – Мне казалось, что ваши убеждения не должны вам позволить это. Но потом я узнал, что вы – потомок знатного германского рода и в ваших жилах течет благородная германская кровь. И я сказал себе. – Его прозрачные глаза вдруг блеснули. – Она почувствовала зов крови. Как истинная арийка она не могла не услышать, когда фюрер бросил клич ко всем германцам объединиться в борьбе с врагами. Она поняла свои заблуждения и пришла на службу тем идеалам, которым следовали ее деды.
«Да, особенно много думаешь об идеалах дедов, когда твои дети умирают от голода и выхода фактически нет, – пронеслось в голове Маренн. – И что-то я не припомню, чтобы мой прадед император Франц-Иосиф был против евреев. При нем они безбоязненно селились в Австро-Венгрии». Однако вслух она не торопилась отвечать.
– Могу сказать о себе, фрау Ким, как немецкомыслящий и естествоиспытатель, – в голосе фон Херфа проскользнули патетические нотки, – я, разумеется, всегда был национал-социалистом в душе.
Маренн удивленно приподняла брови, услышав его заявление, но фон Херф как будто не заметил этого.
– Это соответствовало моим глубочайше скрытым мыслям. И я, не думая ни мгновения, подал заявление в Национал-социалистскую немецкую рабочую партию. Мне была оказана высокая честь, я стал профессором в 1940 году, и мне дали кафедру в Кенигсбергском университете, чтобы я мог продолжать свои исследования, – сообщил он с гордостью.
– Не думаю, что тема, которой вы уделяете столько времени и сил, сильно продвинет мировую науку вперед, – ответила Маренн. – Однако у меня мало времени, и я хотела бы знать, зачем вы устроили эту встречу. Ведь, насколько мне известно, именно вы подали обергруппенфюреру идею встретиться со мной в Вевельсбурге. Я слушаю, что вы хотите?
Она видела, что фон Херф немного озадачен ее резкостью. Но по-иному она и не представляла себе разговора с ним. Ее злили не только его антигуманные взгляды на природу человека – в Третьем рейхе она сталкивалась с этим повсюду и уже привыкла к тому, что переубеждать не стоит, не надо тратить на это время. Это все равно бесполезно. Время и силы надо тратить на то, чтобы реально противодействовать.
Да, такая позиция создает ей много врагов, она постоянно находится под угрозой того, что ее снова вернут в лагерь. «Но пока идет война и пока я лучше всех сшиваю сосуды и ставлю на ноги тех, кто, по общему мнению их врачей, безнадежен, они будут меня терпеть, – думала она с сарказмом. – И фон Херф будет. А если возмутится, его заставят даже извиниться, если потребуется. Так что сила пока на моей стороне».
Кроме того, к фон Херфу Маренн имела и личный счет. Она прекрасно помнила их ужин в ресторане «Бювет» на Кинзи-стрит в Чикаго. Как, запивая белым вином рассыпающиеся кусочки запеченного краба, которые он с наслаждением клал себе в рот, фон Херф вот таким же мягким, почти ласковым голосом убеждал Скотта, что Зельду все-таки надо поместить в психиатрическую клинику, что она опасна.
И в таинственном свете мерцающих зеленоватым светом фонариков на стенах она видела, что, несмотря на внешнюю ласковость, глаза фон Херфа остаются холодными, его взгляд – беспощадным. Он наслаждался страданиями Скотта, его нерешительностью, ему нравилось подталкивать его к ошибке, вести его к разрушению, к гибели.
И она имела все основания подозревать, что, когда она уехала, несмотря на все ее просьбы и убеждения, в тяжелую минуту именно фон Херф снова подсказал Скотту решение, которое оказалось губительным и для самого Фицджеральда, и для его жены Зельды.
Он все-таки добился того, чего желал с самого начала: уничтожил их обоих, презренных особей, в чьих жилах текла презренная еврейская кровь. То же самое он теперь хочет проделать и с музыкантом Миллером.
Наверняка ему известно, что среди предков Миллера также были евреи. Но вот только теперь она никуда не собирается уезжать, и невозможно представить себе ситуацию, в которой она позволила бы этому «мерзкому типу» с зализанной челкой, как назвал фон Херфа Вальтер Шелленберг, снова реализовать его планы.
На этот раз у него ничего не получится. На этот раз она будет противодействовать ему до конца. И у нее найдутся союзники. Как бы то ни было, а большевики уже в Польше. И рейх не так тверд и устойчив, как в самом начале войны, когда все эти фон Херфы чувствовали себя особенно востребованными и, вытаращив от восторга глаза, вопили «Хайль Гитлер!» на парадах. Череда поражений затянулась. А после открытия второго фронта американцами и англичанами в Нормандии надежды на быстрый перелом и вовсе растаяли, что бы ни писали газеты и что бы ни вещал бодро доктор Геббельс по радио.
– Я так понимаю, вы хотите забрать пленного музыканта Гленна Миллера из моей клиники в свою лабораторию?
Она не стала дожидаться, когда он сам объяснит ей цель их встречи, – она ее прекрасно понимала.
