– И вот мы выходим с Хелен из лифта в Гринвич отеле, проходим по коридору, подходим к номеру, как сейчас помню, 601, я осторожно открываю дверь – внутри темно. Я поднимаю Хелен на руки, чтобы перенести ее через порог, как бы в нашу будущую жизнь. И тут на тебе – зажигается свет, в комнате оказывается полно народу – весь наш оркестр. Комната украшена цветами. Чамми Макгрегор играет на рояле, все поют и, взявшись за руки, танцуют вокруг нас. Хелен смеется и показывает рукой на мою спину. Я не понимаю, что такое. А оказывается, они прикрепили мне на спину табличку «молодожен», и я так и ходил с ней по отелю, не замечая, что все на меня оборачиваются и улыбаются. Нет, мэм, вы все-таки чем-то очень расстроены. – Брови Глена снова сдвинулись над переносицей. – Вы меня не слушаете.
– Я вас слушаю, конечно, – Маренн заставила себя улыбнуться. – Я хотела сказать вам, что моя дочь Джилл очень любит ваши композиции. Особенно ей нравятся «Серенада лунного света» и «Читануга Чуча».
– У вашей дочери американское имя? – удивился Миллер. – Это странно.
– Вы правы, для рейха это странно, – согласилась Маренн. – Но моя дочь родилась не в рейхе. Она уже взрослая девушка, ей двадцать два года. И родилась она в Чикаго, ее родители были американцы. Они погибли в автомобильной аварии, и я удочерила ее, когда жила в США. С тех пор мы вместе.
– У меня тоже есть двое детей, и тоже оба приемные, – сообщил Гленн и вздохнул. – Своих у нас с Хелен не получилось. Здоровье Хелен не позволило. Она чуть не умерла, когда носила под сердцем нашего первенца, он так и не родился. – Лицо Миллера помрачнело. – Но надо было выбирать – либо мать, либо ребенок. Врачи строго-настрого запретили Хелен иметь детей. И тогда в нашем доме появились Стивен и Джоанна. Между ними разница два года. Они чудесные детишки, и мы с Хелен очень любим их. Мы даже не думаем о том, что они нам не родные. То, что они у нас есть, – это точно подарок небес, мэм, большая радость для нас.
– Моего родного сына тоже звали Стивен, – грустно заметила Маренн. – Он погиб прошлым летом в России.
– Ваш сын воевал за немцев? – Она заметила, что Миллер пытается скрыть удивление. – Впрочем, зачем я спрашиваю, – он сам себя одернул.
– Конечно. – Маренн кивнула, подтверждая. – Как же иначе. Хотя отец его был англичанином. Но так сложилось. Стивен был танкистом. Сгорел в танке.
Ее голос дрогнул, слезы навернулись на глаза. Но она быстро взяла себя в руки и снова заговорила о дочери.
– Джилл просила у меня разрешения навестить вас, – сообщила она. – Ей было бы очень интересно с вами поговорить.
– Конечно, – оживился Миллер, – я с удовольствием познакомлюсь с мисс Джилл. Если вы позволите, мэм, конечно, – тотчас же уточнил он.
– Как лечащий врач, я не имею возражений, – улыбнулась Маренн. – Считаю, что это будет даже полезно.
– Буду рад, мэм.
– Она заедет к вам после обеда. Я ей позвоню, – пообещала Маренн и наклонилась, чтобы поправить одеяло, сбившееся на край. – А пока отдыхайте. Фрау Кнобель зайдет через час, чтобы сделать перевязку и даст вам лекарства.
– Благодарю, мэм.
Миллер улыбнулся, его запавшие, воспаленные глаза словно засветились изнутри.
– Признаться, я даже не чувствую, что я в плену, – сообщил он искренне.
«Если бы вы знали, маэстро, как нелегко мне сделать так, чтобы у вас сложилось такое ощущение», – подумала Маренн с горечью.
– По твоей просьбе я получил сегодня у рейхсфюрера разрешение ознакомиться с документами, которые касаются метода, применяемого фон Херфом, а также с результатами его экспериментов.
Шеф шестого управления СД Вальтер Шелленберг встал из-за стола, одернув мундир, прошел по кабинету и встал у окна, заложив руки за спину.
– Получить разрешение для тебя, чтобы ты могла прочесть о так называемой научной деятельности фон Херфа, мне не удалось, – сообщил он. – У тебя нет доступа. Но сам я ознакомился. И признаться, я поражен.
Вальтер обернулся к ней. Сидя в кресле напротив стола, Маренн не шелохнулась, но взгляд ее помрачнел.
– Они ставят эксперименты на узниках концлагерей? – догадалась она. – На живых людях?
