– Меня удивляет, что ты не нашла возможности провести эту встречу как-то более разумно, не вступая в противоречия, – заметил он. – Прекрасно зная твои способности построить разговор на любую тему, обергруппенфюрер резонно заключил, что ты пошла на конфликт намеренно.
Нет, он явно говорил не из приемной. Скорее всего, из собственного кабинета на Беркаерштрассе. Собственно, она так и догадалась.
– Обергруппенфюрер проявил необыкновенную проницательность, – ответила Маренн иронично. – Это нечасто с ним случается, особенно по отношению ко мне.
– Не думаю, что ирония в данном случае уместна, – он продолжил все так же сухо. – Но я полагал, ты должна знать об этом.
– Спасибо, что предупредил.
Она повесила трубку. Затем обернулась к Миллеру.
– Мы говорили о Скотте Фицджеральде, – она подошла к постели музыканта и села в кресло рядом. – Вы сказали, что тоже знали его.
– Да, это правда. – Гленн кивнул, и его бледное лицо осветила улыбка. – Мы с Бени Гудменом тогда играли в оркестре у Поллака. Это была моя первая неплохо оплачиваемая работа. И я даже решил, что теперь могу пригласить в Нью-Йорк Хелен, и даже жениться на ней. Я вполне смогу содержать нашу семью. Скотт и Зельда часто приходили на наши вечеринки, потанцевать, выпить шампанского. Они дружили с Поллаком, тот бывал у них дома и познакомил меня с ними. Зельда была дивная красавица, только очень грустная всегда. – Гленн покачал головой. – Полная противоположность моей Хелен. Та всегда улыбается, даже если на душе кошки скребут. Когда я шепнул Поллаку, что собираюсь жениться, он сказал Скотту. Бени Гудмен дал нам с Хелен в долг денег на свадьбу. Но я хотел, чтобы мы с Хелен провели ночь в роскошном отеле, а денег на это не хватало. И тогда Скотт и Зельда сняли нам номер в отеле Гринвич в самом центре Нью-Йорка. Это были сказочные дни, которые мы там провели. Ни я, ни она никогда прежде не жили в таких апартаментах. А Зельда подарила Хелен на свадьбу кружевное розовое платье, очень красивое. Хелен и сейчас хранит его и вспоминает Зельду добрым словом. Жаль, мэм, что она и Скотт так рано умерли.
Он помолчал, закрыв глаза. Маренн не торопила его. Затем он спросил настороженно:
– У вас из-за меня неприятности, мэм? Этот разговор по телефону.
– Вас это нисколько не должно тревожить, Гленн, – ответила она невозмутимо. – Обычная служебная рутина.
– Если это связано со мной и той миссией, которую мне поручил генерал Арнольф, – продолжил Гленн взволнованно. – Я постараюсь вспомнить, мэм, как звали ту танцовщицу из «Мулен Руж» и того офицера из немецкого штаба, который был ее женихом. Сейчас что-то уже проясняется в моей памяти. Мне кажется, ее звали Жюли. Да-да, Жюли. Фамилию я не помню. А еще у нее было сценическое имя. Какое-то простое и звучное, – он прикрыл глаза, вспоминая, потом виновато улыбнулся и развел забинтованными руками. – Нет, не помню.
– Это естественный процесс, – успокоила его Маренн. – Память не восстанавливается сразу. Сначала появляются бессвязные проблески. Потом – более или менее связные отрывки. Постепенно вся картина восстанавливается, но для этого нужно время. Терапия, которую мы проводим, будет способствовать улучшению, и процесс пойдет быстрее, – добавила она уверенно. «Знал бы он, что некий гауптштурмфюрер фон Херф желает начисто лишить его памяти, всех воспоминаний, которыми он так дорожит, заставить его забыть родной язык, а вместо всего этого он хочет принудить его выучить язык страны, в которой он никогда не был. Внушить привычки, которых он никогда не имел, заполнить сознание предметами и лицами, которых он никогда не видел. Из музыканта, творца он хочет создать совершенно противоположное, подлое и злобное существо, трусливое, способное к доносам и предательству, этакий умственно ограниченный субъект с животными установками, привыкший лизать сапог хозяина и бросающийся по одному его знаку рвать в клочья тех, кто чужой. И все это только ради эксперимента. Ради научного интереса, так сказать. И более всего возмущает, что фон Херф знает, что повернуть вспять будет нельзя, – думала она огорченно, слушая воспоминания Миллера о гастролях с оркестром Поллака в американских городах. – Из туповатого большевика Трохова не создашь обратно музыканта и творца, автора „Серенады лунного света“. Природа не прощает такого надругательства. Если бы это было возможно, то на каждом шагу встречались бы Бетховены и Моцарты. Это особый дар. Разрушить эту тончайшую материю легко, сплести ее заново не удастся никакому фон Херфу. И никому не удастся. Даже и самому Господу Богу. Создавая гения, он создает его единственный раз, без дубликатов».
