– Имейте в виду, мой ответ – нет, – предупредила она. – И никаких переговоров на этот счет я вести не желаю. Гленн Миллер останется в Шарите, во всяком случае, до полного выздоровления.
– Смею заметить, фрау Сэтерлэнд, что, противодействуя уникальному эксперименту, вы наносите ущерб интересам рейха.
Казалось, фон Херфу изменило его обычное хладнокровие, в голосе прозвучали капризные, визгливые нотки.
– Вы поплатитесь за это, вас призовут к ответу! – пригрозил он.
– Что ж, это не исключено, – согласилась она. – Но пока этого не случилось и я занимаю тот пост, который я занимаю, так и знайте: оставьте свою затею с Миллером, я не позволю вам ее осуществить. И пока у меня для этого влияния хватит. А сейчас прошу меня простить. Я больше не вижу смысла обсуждать эту тему. Меня ждет самолет на аэродроме и раненые солдаты фюрера в Шарите. Желаю вам приятно провести время в этом «Замке богов», – она обвела взглядом огромный зал. – Очень, кстати, подходящее для вас место. Меня не удивляет, что вам оно нравится.
Повернувшись, она направилась к выходу.
– Все ваши убеждения – чушь, еврейская выдумка, – неожиданно выкрикнул ей вслед фон Херф. – Я знаю, что думал обо мне ваш друг Фитцджеральд, как он относился к моим взглядам! Он полагал, что я и такие, как я, – это едва ли не исчадие ада. И вы так же думаете. Но вы заблуждаетесь. И ваш друг-писатель заблуждался! Фюрер не открыл ничего нового в европейцах. Он только показал Европу такой, какой она была всегда. Он нашел в себе мужество осуществить то, о чем всегда мечтали европейцы, – раз и навсегда решить еврейский вопрос. Он просто сказал: давайте сделаем это. И в сердце каждого европейца это нашло отклик. Каждый европейский обыватель втайне ненавидел евреев и веками мечтал избавиться от них. Фюрер сказал: не надо стесняться. Сколько можно терпеть? И его поддержали. В этом секрет громких побед германского оружия – в едином германском порыве за фюрером, в едином порыве всех европейских народов! Это как хирургическая операция. Сначала больно, а потом заживет и забудется. Каждый немец знал, что он хочет избавиться от соседа-еврея напротив, но боялся признаться в этом даже жене. А фюрер просто разрешил ему сделать это. Но разве фюрер придумал что-то новое? Он просто внес ясность. Он сказал, что хватит прятаться за химеры совести, гуманизма. Жизнь – это борьба. У кого сила, тот и прав. Война, борьба – вот что движет миром. Это начало всех начал, отправная точка.
– Однако я всегда думала, что наука, а также и государство существуют не для того, чтобы угождать каждому немецкому бюргеру, который ненавидит своего удачливого соседа, вне зависимости от его национальности, и судачит об этом с женой на кухне.
Остановившись перед выходом на лестницу, Маренн повернулась. Зеленые глаза гневно блеснули. Ее фраза резко оборвала вопли фон Херфа, он замолчал.
– Наука, а в идеале и государство существуют для того, чтобы облегчить страдание человека, помочь ему противостоять опасностям, болезням, голоду, чтобы защитить его. Не для того, чтобы не плодить смерть, не вооружать ее новейшими открытиями тем более, а чтобы укротить ее суровый нрав. Не примкнуть к тому, кто сильнее, и униженно лебезить перед троном диктатора, а защитить того, кто слабее и позволить ему прожить достойную жизнь. Наука существует ради человека, а не наоборот. Ради жизни, а не ради смерти. Впрочем, для вас все равно это пустой звук. – Ее губы искривила усмешка. – Я сказала, каково мое решение по Миллеру. Попробуйте изменить его, если у вас хватит влияния. Но я буду сопротивляться, я предупреждаю.
Она вышла из зала, захлопнув за собой дверь. Когда она села в машину, Раух вопросительно взглянул на нее.
– Ну и что ты скажешь об этом фон Херфе? – поинтересовался он. – Мне пришлось послушать несколько его лекций, когда меня присылали сюда на переподготовку перед повышением в звании – обязательная штука. Я подумал тогда, что он – сумасшедший.
– Нет, Фриц, он не сумасшедший, – ответила Маренн задумчиво и, опустив стекло, закурила сигарету. – У него очень холодный и расчетливый ум. Он четко знает, что он хочет – денег, карьеры, власти, власти над умами. И ловко использует слабости рейхсфюрера, чтобы достичь своих целей. Он опасен, пока чувствует за собой силу, но струсит при первых же признаках того, что его покровители утратили влияние. Поедем скорее на аэродром, Фриц, – попросила она. – Я хочу как можно скорее вернуться в Берлин, к работе. Фон Херф меня не на шутку разозлил.
– Кальтенбруннер крайне недоволен твоей встречей с фон Херфом.
Голос Скорцени в телефонной трубке прозвучал сухо, даже как-то официально. Маренн подумала, что, возможно, он звонит из приемной обергруппенфюрера или даже из его кабинета. «Хотя какой в этом смысл?» – сам собой напрашивался вопрос. Чтобы сообщить в присутствии шефа, что он, шеф, недоволен? Вряд ли.
– Тебя это удивляет? – спросила она, пожав плечами. – Меня не удивляет нисколько.
