— Так точно, — ответил Пётр Иванович, чувствуя, как по его спине наперегонки бегут мурашки. — Василий Николаевич, — Серёгин извлёк из внутреннего кармана пиджака пожелтевшие бумаги, вытащенные из кармана арестованного киллера «Кашалотовой креветки» и положил их на стол перед Недобежкиным. — Вот это мы нашли у человека, которого поймали в деревне Верхние Лягуши.
Недобежкин рывком схватил жёлтые, рассыпающиеся в руках листы, осторожно развернул их и принялся жадно читать. Документов было два: один — написан вручную и по-русски, а второй — напечатан на машинке и по-немецки.
— Гопников, — пробормотал Недобежкин. — Знакомая фамилия… Я пробью по своим каналам… А вот этот документ, с «курицей», — начальник показал на бумагу с немецким текстом и фашистским орлом в заголовке. — Вообще, исторический. Я переведу его электронным переводчиком, а потом — допросим вашего «лягушинца». Но только зарубите себе на носу — никому ни слова, даже Муравьёва исключите из расследования, вам ясно?
— Так точно, — кивнул Пётр Иванович.
— Так точно, — тихо сказал Сидоров.
— Выполняйте, — распорядился Недобежкин.
— Есть! — в один голос ответили Серёгин и Сидоров, а мурашки на спинах обоих устроили настоящую олимпиаду.
В тот же вечер Пётр Иванович снял копии со всех документов, что собрались в папке «Дело № 37», и сложил их в отдельную папку, на которой не написал ни слова. А само тридцать седьмое дело Пётр Иванович завтра передаст в суд. Пускай доблестные и справедливые судьи судят Кашалота, Чеснока, Сумчатого, Утюга, Крекера, Батона и Додика. Они — только пешки в громаднейшей игре… не то разведок, не то — каких-то монстров…
Решившись на секретное расследование, Пётр Иванович и Сидоров получили доступ к «секретному узнику» Недобежкина Гохе. Гоха сидел в полном изолированном одиночестве в своей тринадцатой камере и, не переставая, пел себе под нос «народную песню» — одну из тех, с которыми «давал концерты» в подземном переходе. Серёгин сразу заметил, насколько удручающий вид имеет этот «народный артист». Скорее всего, он неделями не моется, одевается со свалки и не кушает дня по три, а то и больше. К тому же он уже не молод: головёнка лысеет, бородёнка седеет…
— Гоху Брузиков знает, — сказал Сидоров, увидав «секретного узника».
— Ну, спроси Недобежкина, можно ли его привести, Брузикова твоего… — пробормотал Серёгин, который в принципе, не умел вести секретные расследования.
Недобежкин подумал над предложением Сидорова о Брузикове и наконец, согласился: если этот Брузиков поможет выяснись личность «народного киллера», то пускай приходит.
— Только через пожарный выход! — предупредил Недобежкин. — Ключ у Серёгина есть.
Сидоров отправился за своим «паранормальным» дружком Брузиковым, а Пётр Иванович решил пока сам пообщаться с Гохой. За те полчаса, пока шёл поиск донецкого «Ван-Хельсинга», Серёгин узнал, что Гоху зовут Гоха, что фамилия у него — тоже Гоха, что он поёт в переходе, потому что закончил музыкальную школу и не попал в оркестр. Больше Гоха о себе ничего не знал. Адреса у него тоже не было, а ночевал Гоха или в том же переходе, где пел, или у дружка по имени Митяй и по фамилии… тоже Митяй.
— Митяй — это Дмитрий? — спросил Серёгин.
— Митяй, — прогнусавил Гоха.
Когда же Пётр Иванович захотел узнать, где же живёт этот благодетель Митяй, то выяснилось, что «меценат» Гохи проживает в другом переходе — между улицей Университетской и центром «Золотое кольцо». Из уст Гохи адрес Митяя звучал так:
— Ну, в подземке, там, около круглой ерунды, балды этой, что замест базара накрутили!
«Ладно, в подземке, так в подземке, — подумал Серёгин. — Надо бы подпушить этого Митяя, интересно, что он скажет?».
А потом Сидоров доставил Брузикова. Донецкий «Ван-Хельсинг» был несколько устрашён тем, что Сидоров провёл его через пожарный выход тёмным коридором и поэтому, зайдя в камеру Гохи обалдело озирался по сторонам. Наверное, думал, что его поймали за отлов вампиров без лицензии!
— Вы Гоху нашли? — изумился Брузиков, ни с кем не поздоровавшись.
— Как видишь, — сказал Серёгин. — Знаешь Гоху?
— Знаю, — согласился Брузиков.
— А Митяя? — поинтересовался Серёгин.
— И Митяя знаю, — согласился Брузиков. — Митяя даже дольше чем Гоху, потому что Митяй раньше появился. А Гоху Митяй нашёл только год назад на свалке. Гоху кто-то побил и на свалке бросил, а Митяй подобрал его, выходил и к делу пристроил.
— К делу — это петь в переходе? — осведомился Серёгин.
— Ага, — кивнул Брузиков. — Митяй в Ворошиловке — главный бомж. И переход у него самый шикарный. Он и распоряжается, куда кого пристроить.
— Ээ, Бруза́к, чо со мной не здоровкаешься?? — подал свой гнусавый надтреснутый голосок Гоха.
— Здорово, Гоха, — «поздоровкался» «Брузак», не глядя ни на Серёгина, ни на Сидорова, ни на Гоху, и созерцая пространство над Гохиной башкой.
— Ну, во, Брузак, теперь иной базар! — обрадовался Гоха, встряхнув реденькой своей бородкой. — А то впёрся, как рыбень! Ни те здорово, ни те покеда! А ну, вываливай, как делишки!
