Может быть, если бы подобный разговор состоялся хотя бы месяца три назад, Марина ушла бы, несмотря ни на что. Но сейчас… Она сама не знала, что произошло с ней сейчас. Воля ее была совершенно сломлена, она не чувствовала в себе никаких желаний, и ей все чаще казалось, что она превратилась в равнодушный автомат для совершения одних и тех же однообразных действий: поднести руки к чьим-то вискам, увидеть, произнести… И через эти действия, которые она почему-то продолжала повторять едва ли не каждый день, уходила из нее жизнь.
Марина тряхнула головой, словно пытаясь сбросить с себя какую-то паутину. Ее сегодняшний день был почти окончен – оставался всего один посетитель, – но она не чувствовала даже облегчения. Все равно завтрашний день будет точно таким же, и короткий ночной перерыв между ними не изменит ничего…
– Входите, пожалуйста, – сказала она, услышав легкий стук в дверь.
– Здравствуйте, глубокоуважаемая колдунья! – с порога произнес вошедший. – Извините, я не узнал в прошлый раз вашего имени…
Его лицо показалось Марине знакомым – даже не лицо, а улыбка в уголках плотно сомкнутых губ. Улыбка меняла их твердую линию, и поэтому невозможно было понять: какое же у него лицо, у этого мужчины, – жесткое, спокойное или – печальное?
Но печали совсем не было в его голосе, да и смотрел он с усмешкой. Марина наконец узнала его.
– А! – сказала она. – Здравствуйте, Алексей Васильевич. Как поживает ваш приятель? Жена не беспокоит?
– Отвязалась, отвязалась. – Теперь он улыбнулся открыто, и на правой щеке у него появилась ямочка. – Надо было видеть, с каким серьезным видом Гриша швырял кольцо в речку!
– Ну что же вы смеетесь? – укоризненно сказала Марина. – Я понимаю, вы считаете, что я его обманула. Но ведь ему именно это было необходимо, правда?
– Правда, – согласился Алексей Васильевич. – И я не считаю, что вы его обманули. Я вот даже кольцо принес. Помните, вы мне говорили, что их на удачу заговаривают?
С этими словами он сел на стул напротив Марины и положил перед нею кольцо.
– Помню, – кивнула Марина. – Но я этого не делаю, зря вы пришли. Кажется, в аннотации нашего салона ничего про кольца и не написано.
– Возможно, – пожал плечами Алексей Васильевич.
Тем временем Марина рассматривала кольцо. Вернее, не само кольцо – тонкий серебряный ободок, – а огромный овальный камень, который был в него вправлен. Все оно и состояло из одного камня, остальное было не видно и не важно. На отшлифованной плоской поверхности угадывался удивительный пейзаж: река текла меж облетевших кустов, яснело пурпурно-серое предрассветное небо, топорщилась сухая осенняя трава. А в речной глубине проглядывали чьи-то лица, глаза, губы…
Марина глаз не могла отвести от этой необъяснимо живой картины.
– Нравится? – спросил ее собеседник.
– Да, – кивнула она наконец, поднимая на него глаза. – Это какой камень?
– Моховой агат, – ответил он. – С Подкаменной Тунгуски. Знаете такую реку?
– Нет, – покачала головой Марина, впервые всматриваясь в него внимательнее.
На вид ему было лет сорок, и он был из тех людей, которых годы красят, внося в их облик спокойную завершенность; впрочем, этого Марина не понимала. Она видела перед собой худощавого, изящного мужчину с коротко стриженными, седыми на висках волосами. Он смотрел на нее внимательно, словно изучающе, и взгляд у него был доброжелательный. Марине показалось, что глаза у него черные, но тут же она разглядела, что цвет у них другой – цвет мокрой после дождя земли. И такого же, дымчато-серого, цвета был моховой агат, лежащий перед нею на столе.
– А вы изменились, – вдруг сказал Алексей Васильевич. – Когда это мы виделись, недели две назад? У вас совсем другой взгляд.
– Не знаю, – вяло сказала Марина. – Может быть, я просто устала.
– Бывает, – согласился Алексей Васильевич. – А это кто? – вдруг спросил он.
Марина оглянулась туда, куда был направлен его взгляд. Художник Глеб, писавший с утра ее портрет, забыл повернуть мольберт к стене, и теперь с холста смотрело ее почти завершенное изображение.
– Интересно… – протянул Алексей Васильевич. – И что же, вам кажется, что это вы?
– Ничего мне не кажется, – пожала плечами Марина. – Он так меня видит – пусть, мне не жалко.
– Жалеть, конечно, не о чем, – улыбнулся он. – Но ведь смешно, согласитесь.
– Что же смешного? – удивилась Марина.
– Нет, это я неточно выразился. Скорее, трогательно. Трогательно, с какой серьезностью этот молодой человек изображает свою простенькую мысль.
Глаз на портрете было шесть – все разного оттенка.
«Странно, почему ему так не понравилось?» – подумала Марина.
Самой ей даже интересно было разглядывать эти разноцветные глаза – насколько ей вообще что-то могло быть сейчас интересно…
– Какую же мысль? – спросила она.
Не отвечая, Алексей Васильевич встал, легко прошелся по залу, щелкнул пальцем по большой хрустальной пирамиде и стремительно обернулся к Марине.
– Мне его мысль неинтересна, – сказал он, глядя на нее с прежним вниманием. – Потому что это и так сразу понятно – что у вас неуловимое выражение глаз.
– А что же вам интересно?
