— Не обращайте внимания, она только что из деревни, еще не знает новомодных веяний, была там последние три недели с супругом, говорят, он занемог и она вернулась ко двору, развеяться.
— Разве не пристало любезной жене заботиться о муже в моменты болезни? — подняла бровь королева. На что Теофиль лишь пожал плечами, выказывая отсутствие сведений по этому поводу.
Вечером, лежа в хаотично разобранной постели в аурусбургском поместье Палмера, она с интересом рассматривала свои белоснежные коленки. Лорд с бокалом вина в руке с не меньшим интересом читал восточный философский трактат.
«Занятно, — подумала она, — тело другое, а детский шрам остался». Шрамик в форме полумесяца был на том же самом месте, что и на старом теле. Она помнила, как маленькой девочкой, шагала со стаканчиком мороженого в руке по бетонным плитам, которыми проложили дорогу в поселке вместо тротуара. Девочка зацепилась ногой за ржавую железную петлю, торчащую из плиты, и неудачно упала на осколок пивной бутылки. На грязном бетоне смешались кровь и растаявшее мороженое. Мама отругала за неуклюжесть и деньги, зря потраченные на пломбир. Мама. Как ее зовут? Или звали? Королева рывком села на кровати. Память наткнулась на темное пятно, которое никак не поддавалось ей. Как можно было это забыть? Тревога нахлынула в одно мгновение. Что дальше? Она забудет, как ее зовут?
— Все в порядке, любовь моя? — лорд оторвал взгляд от книги.
— Натаниэль, — обратилась она к любовнику по имени. — Дай лист бумаги и чернила.
— Нужно срочно написать письмо? Возьми в письменном столе, там же прибор.
Ровена села за стол, выдохнула и начала писать:
Глава 21
Секреты памяти
Глава 21. Секреты памяти
Она замерла, занеся руку с пером над листком бумаги, не замечая, как с золотого стержня стекает темная капля и оставляет на листе уродливую кляксу.
Не была, но ведь собиралась. Сколько ей было? Двадцать два, двадцать три? Она только закончила университет и работала помощником бухгалтера за копейки в небольшом издательстве местной газеты.
У нее были длинные светлые волосы до поясницы и миниатюрная фигурка. Поклонников — тьма, любого помани — прибежит. Но уже на четвертом курсе она встретила свою любовь. Витя учился на прикладной геодезии. По окончании учебы они сняли на двоих старую убитую однушку в спальном районе города. Вместе отдраили ее, привели в порядок, Галя сама подшила шторы с красными маками на белом, привезенные из дома, хотя к рукоделию никогда не проявляла интереса, и повесила их на кухне. Получилось уютно.
Витя устроился не по специальности, продавцом в магазин бытовой техники, что-то зарабатывал. Вместе они мечтали о том как поженятся, накопят на квартиру, и будут обустраивать собственное жилище. Как Галя сделает там все по своему вкусу, особенно детскую. Но мечты так и не сбылись.
Случайно вернулась, случайно застала на крошечной кухне в их с Витей квартире рыжую наглую девицу, курящую в форточку. И смущенного жениха: мол, ну что отпираться, раз уж так получилось. Давно хотел сказать, но не знал как. Да и новая внезапная любовь не из простых — дочь директора магазина. А это значит, что копить на квартиру не нужно — папа подарит, работать до седьмого пота лишнее — повышение, считай, итак в кармане. А ты прости и отпусти.
— С твоим здоровьем, деточка, — говорила ей спустя три недели женщина в душном кабинете с кушеткой и разваливающимся креслом, — аборт — прямой путь к бесплодию. Знаешь, сколько я таких видала? Потом прибегают с вытаращенными глазами: сделайте что-нибудь! А что я сделаю? Первая беременность. Ты иди, подумай хорошенько.
Но Галя, сжав зубы, мотала головой:
— Не передумаю. Я все решила точно.
А куда ей этого ребенка? Кто кормить будет, поить их обоих? К родителям, которые спивались в своем совхозе, и плевать хотели на ее проблемы? Родить на свет еще одного никому ненужного человека?
— Ну как знаешь, — пожимала плечами женщина. — Ты девочка красивая, и с ребенком на руках найдешь мужика себе. И не таких берут.
— Не надо мне никаких мужиков. И детей тоже.
Тем же днем она приползла в свою квартиру с красными маками на шторах, лежала, согнувшись в позе эмбриона, и рыдала навзрыд. И больше никогда в своей жизни не плакала. Слёзы иссякли, закончились, будто разом атрофировались обе слёзные железы. А на следующий день на работу пора.
