– Оказалось, это не станция, а разъезд какой-то. Кроме будки железнодорожной и пяти-шести хат, где путейцы живут, больше нет ничего. Там встречные составы разъезжаются, некоторые остановку делают, ну, и народ из окрестных сел в поезда садится, поэтому место это станцией и называют. Слава богу, связь есть – телефон в будке работает. По нему-то нам и сообщили, что санитарный поезд только к утру прибудет. А у нас почти все лежачие да тяжелые. И как им, бедным, до утра дожить на таком морозе?
Виктор снова повернулся к Аркадию и спросил:
– Вот что бы ты делал на моем месте?
– Что-что. Ясное дело – пошел бы по хатам народ поднимать, помощи просить, – ответил тот.
– Вот и я пошел путейцев будить. А там почти одни бабы оказались. Ну, я объяснил им ситуацию. Так они всё, что в хатах было, к обозу приволокли: тулупы, одеяла, покрывала, накидушки разные. Всех укрыли. Кому ноги-руки растирали, кого кипятком отпаивали, некоторых даже перевязать сумели. Так до утра с ними и возились. Пока поезд не прибыл, никто домой не ушел. Потом еще с погрузкой нам помогали.
Сомов натянул вожжи, остановил лошадь и засмеялся:
– Ну, Голиков, мы с тобой даем! Поворот-то твой прозевали! Все – дальше «поезд» не идет, станция конечная.
За разговорами оба не заметили, как подъехали к лазарету, который размещался в бывшей церкви. Храм представлял собой простое прямоугольное строение с четырехскатной, крытой железом крышей, над которой возвышался увенчанный православным крестом луковичный купол. К восточному торцу здания примыкала главная часть храма – полукруглый алтарь. На боковых стенах имелись узенькие оконца, едва пропускавшие в помещение уличный свет.
Внутри церкви, приспособленной под госпиталь еще во времена немецкой оккупации, в несколько рядов, чуть ли не впритык друг к другу стояли простые узкие кровати, которые перешли «по наследству» сначала красным, потом полякам, а теперь снова занявшим село подразделениям РККА.
С западной стороны храма находился вход, в нескольких метрах от которого стояла полуразвалившаяся колокольня. Говорят, в нее еще во время Мировой войны угодил немецкий снаряд.
В церковном дворе были и другие строения. Дом, мало чем отличающийся от остальных сельских хат, раньше принадлежал местному священнику. Теперь в нем жили лекарь и красноармейцы из санитарной команды, в том числе и Сомов.
Чуть поодаль стоял длинный деревянный сарай, куда перевозившие раненых бойцы уже успели загнать лошадей. Возле сарая в ряд выстроились четыре телеги. На одной из них сидели двое красноармейцев, о чем-то мирно беседовавших. Рядом оставалось место для подводы, на которой приехали Аркадий и Виктор.
– Ну, что? Может, отвезти тебя? – окинув товарища взглядом, спросил Сомов. – Чего-то ты мне не нравишься – выглядишь не лучше тех, кто там лежит.
Кивком головы он показал на церковь.
– Да не надо, мне тут недалеко, – отмахнулся Аркадий и соскочил с телеги. – Сам дойду, не раненный ведь.
Он тоже посмотрел в сторону храма и спросил:
– А много их там осталось?
– Да полно! Слава богу, тяжелых всех отправили, а легких по хатам распределили. Тут теперь одни тифозные лежат. Мрут по несколько человек в день, но на освободившиеся койки тут же новые больные поступают. Так что, как говорится, свято место пусто не бывает…
– Да уж… – расстроился Аркадий. – И всё вошь проклятая! У меня весь взвод чешется. Никак от нее не избавиться! А как избавишься-то, если никакой гигиены соблюдать не получается? Мыла нет, с кипятком проблемы. Знаешь, Витек, а я ведь и сам завшивился. Сегодня на ночь шинель во дворе оставлю. Говорят, эта зараза на морозе погибает. Ладно, пойду я.
Он протянул Сомову руку, чтобы попрощаться, но напоследок задал ему вдруг с опозданием промелькнувший в голове вопрос:
– Слушай, Витек, а куда все-таки железнодорожники-то делись? Ну там, на разъезде этом?
– А то ты сам не знаешь, куда люди деваются, когда власть меняется, – грустно усмехнулся Сомов. – Поляки пришли и в тот же день путейцев-мужиков убили – за то, что те красных поддерживали. В живых оставили только деда какого-то глухого да двух мальчишек – одному лет тринадцать, другой на год-полтора постарше. Надо ведь кому-то вылезшие костыли в шпалы забивать да разболтавшиеся гайки на перегоне закручивать! Добавили, правда, к ним двух человек из своих – поляков местных. Одного главным назначили. А как только наши этот участок дороги взяли, пилсудских тут же, на месте и расстреляли – за то, что врагам помогали. Опять из мужиков только дед этот остался да те же мальчишки. Теперь, небось, вместе с бабами на путях работают, железнодорожные составы обслуживают, да еще и снег убирают. Вот так-то.
Виктор взял лошадь под уздцы, чтобы отвести ее к хозяйственному сараю, но замешкался, снова повернулся к Аркадию и сказал:
– Между прочим, старший из мальчишек поляком оказался. Отец у него больше года в Красной армии служит. Когда пилсудские пришли, соседи парня не выдали, а то и его могли бы расстрелять. Зато нам он здорово помогал – всю ночь от подвод не отходил, потом носилки с ранеными в вагоны таскал.
