По всей видимости, поляки решили, что лучше посодействовать большевикам в их борьбе с Добровольческой армией – ну, хотя бы не оттягивая на себя части красных, которые те могли бы направить на разгром деникинцев. А там – кто их, этих оккупантов, знает? Может, они дожидаются, когда силы у противников иссякнут, и тогда можно будет расправиться и с теми, и с другими сразу?
Среди краскомов были и такие, кто считал, что никаких переговоров с интервентами вообще вести не следует и что Красной армии нужно немедленно двигаться вперед и идти до самой Варшавы, чтобы помочь польским рабочим свергнуть правительство Пилсудского и захватить власть, приблизив тем самым мировую революцию.
Аркадий пока не решил, какой точки зрения стоит придерживаться. Слушаешь некоторых и думаешь: о каком наступлении они говорят, если красноармейцы – голодные-раздетые-разутые – еле ноги волочат?
Хотя, с другой стороны, части РККА на Западном фронте давно уже в тяжелом состоянии находятся, а поляков как-то сдерживают. Да, в октябре были не лучшие дни – наши отступали и отступали. Но потом – откуда только силы взялись! – остановили врагов по всей линии фронта. Видно, последние сведения с других фронтов внушили оптимизм: Орел наши у Деникина отбили, да и Курск, судя по свежим сводкам, вот-вот обратно возьмут. Юденич от Питера тоже назад попятился – к западным границам.
Когда переговоры с поляками начинались, красные войска уже и к Бобруйску, и к Борисову подходили, а здесь, в Лепельском районе, несколько населенных пунктов от интервентов освободили. В них теперь расположились красноармейцы. Одну из пустующих хат, еще до польской оккупации оставленных хозяевами, отвели под штаб, где собирался командный состав.
Аркадий сгреб с перил пригоршню чистого белого снега и попробовал его на вкус. Снег оказался совершенно безвкусным и, хрустнув на зубах, тут же растаял во рту. Решив, что все-таки вернется в штаб, Аркадий уже взялся за дверную ручку и пригнул голову, чтобы не удариться о притолоку, но, услышав за спиной какой-то звук, похожий на скрип колес, дверь открывать не стал. Он распрямился и посмотрел в сторону, откуда доносился скрип.
По дороге, понурив голову, плелась худая, с ввалившимися боками кляча, запряженная в довольно широкую порожнюю телегу, которая, подпрыгивая на ухабах, скрипела всеми четырьмя колесами. За ней, отстав метров на пятнадцать, тащилась вторая лошадь – такая же тощая. Она тоже волокла пустую подводу. Следом, на небольшом расстоянии друг от друга, медленно двигались еще три повозки. На передке каждой из телег сидело по одному красноармейцу, которые управляли лошадьми.
На первой подводе, держа в руках вожжи, клевал носом щупленький парень в надвинутой на уши папахе. Приглядевшись, Аркадий – по пенсне – узнал в парне Сомова.
Немного поколебавшись – заходить в дом или подойти к товарищу, он, махнув на дверь рукой, спустился с крыльца. Переговоры, конечно, дело серьезное, но что толку о них говорить, если повлиять на ход событий никто из присутствующих в штабе не может. А вот как у наших все прошло сегодня, можно узнать прямо сейчас.
Груженные ранеными подводы – по четыре-пять человек на каждой – еще вчера выдвинулись к станции, которая находилась верстах в пяти от села. Ночью специальный состав должен был забрать вышедших из строя бойцов, чтобы доставить их в тыл. Сколько времени придется ждать поезд, никто не знал, поэтому на всякий случай подводы отправили с вечера. Сопровождать их было поручено Сомову, который последнее время по причине ухудшающегося зрения был приписан к санитарной части.
– Здорово, Витек, – крикнул Аркадий, когда телега, на которой восседал его товарищ, поравнялась со штабом.
Сомов встрепенулся, огляделся по сторонам и, натянув вожжи, заставил лошадь прижаться к обочине и остановиться. Соскочив с подводы, он посмотрел на приближающуюся к нему вторую повозку и, окликнув сидевшего на ней бойца, жестом показал ему, чтобы тот не останавливался, а двигался дальше.
– Чего так долго-то? – протягивая Виктору руку, задал вопрос Аркадий.
– А… – отмахнулся тот и спросил:
– Начальство тут, что ли?
– Тут-тут. Где ж ему еще быть. Переговоры в Микашевичах обсуждает. А зачем тебе?
– Да вот… Хочу сразу о деле доложить, чтобы потом спать завалиться. Устал очень. Всю ночь на ногах.
Вид у Сомова действительно был неважным. Из-за темных кругов под стеклами пенсне и покрывшихся жесткой щетиной впалых щек он казался старичком, зачем-то напялившим на себя красноармейскую форму. Аркадий даже пожалел товарища, хотя и сам выглядел не лучше: глаза его ввалились, нос обострился и казался неестественно большим на бледном, осунувшемся лице, тронутом лишь едва заметным пушком.
Проводив взглядом последнюю подводу, Сомов повернулся к Аркадию и предложил:
– Подожди меня тут. Я скоро. Отчитаюсь по-быстрому, документы об отправке раненых отдам, а потом тебя отвезу.
– Да нет, я тоже в штаб пойду, – решил Аркадий. – Может, там и останусь. А ты докладывай и езжай домой, отдыхай.
