– Да ничья кровь бы не лилась, если бы буржуи и их прихвостни над своим добром не тряслись и не создавали бы целые армии, чтобы его защищать! – разгорячился Аркадий. – Вот у нас в стране, например: если бы не всякие каппелевцы, дутовцы, колчаковцы, деникинцы…
– А я вот все чаще думаю о том, что у нас в стране никакой крови бы не было, если бы большевики в свое время Учредительное собрание не разогнали! – перебил товарища Сомов. – Его ведь, между прочим, народ избирал. И большевикам там место нашлось. Вот собрались бы все партии, за которые люди проголосовали, и правили бы страной сообща. А у нас что получилось?
– Ну, что, что у нас получилось? – еще сильнее разъерепенился Аркадий.
– Гражданская война у нас получилась, вот что. Народ на две половины разделился, и одна половина уничтожает другую. Хуже ничего не придумаешь. И неизвестно еще, чем все это кончится, а главное – когда, – нахмурился Сомов.
– Что значит – «когда»? Понятно, когда…
– Да знаю я, что ты сейчас скажешь. Сколько раз уже слышал: «Когда всех белых гадов разобьем…» В общем, мы уже с тобой по кругу ходим, Аркаш, – махнул рукой Сомов. – Этот спор мы никогда не закончим. У каждого свои понятия о том, что происходит, и никто из нас друг друга, видно, не убедит. Да я и убеждать-то тебя ни в чем не собираюсь. Давно понял – бесполезное это дело. Ладно, пойду я.
– Ну уж нет! – воспротивился Аркадий. – У нас с тобой не просто спор. Мы, оказывается, на разных позициях стоим. Это уже не спор получается, а вражда самая настоящая. Получается, что враг ты мне, Сомов.
– Ну, враг так враг, думай как хочешь. Черт с тобой, – снова отмахнулся Виктор и, взяв за поводок клячу, повел ее к сараю, возле которого по-прежнему сидели двое бойцов, со стороны наблюдающих за их перепалкой.
– Сомов, стой! – крикнул Аркадий.
Виктор, не поворачиваясь, вел по двору лошадь.
– Стой, тебе говорят! – еще громче закричал Аркадий.
Сомов его будто не слышал.
– Стой, контра, а то… а то…
Аркадий быстро выхватил из кобуры трофейный маузер, с которым никогда не расставался, и направил ствол в спину уходящему товарищу.
– А то что? Под трибунал меня… – обернувшись, с усмешкой начал было Виктор, но, увидев наставленное на него дуло пистолета, замер в оцепенении, не закончив фразу.
– Голиков, ты что? Совсем спятил? – хрипло прошептал он, не отрывая глаз от маузера.
– Трибунал, говоришь? Да я тебя сейчас без всякого трибунала здесь, на месте прикончу! Слышишь, ты, контра белогвардейская! – орал Аркадий.
Он взвел курок пистолета. Оба красноармейца соскочили с подводы и оторопело наблюдали за происходящим.
Сомов побледнел. По причине близорукости и выступившей на лбу испарины, из-за которой сразу же запотели стеклышки его пенсне, он не видел, как дергаются побелевшие губы Аркадия и каким лихорадочным огнем горят его глаза, но по какому-то истошному, странному, будто незнакомому голосу, по всему облику целившегося в него человека понял, что тот не шутит. И человека этого еще минуту назад он считал своим другом!
Вся кровь в одно мгновение прилила к голове Виктора и яростно застучала у него в висках. Левой рукой – правой он продолжал держать лошадь под уздцы – Сомов сорвал с носа запотевшее пенсне и, отбросив его в сторону, крикнул:
– Ну, стреляй, гад! Стреляй! Ты…
Оглушительный грохот оборвал его слова.
Открыв глаза, Аркадий увидел над собой чистое, без единого облачка небо. Он лежал на спине, раскинув в стороны руки, и не мог понять, что же такое произошло. Его правая рука крепко сжимала маузер. Выстрелить он, кажется, не успел. Точно не успел. Да еще не известно, стал бы он стрелять в Сомова, или, увидев лицо своего бывшего – теперь уже, ясно, бывшего – товарища, не смог бы спустить курок.
Но что же тогда так сильно громыхнуло и почему он растянулся на снегу посреди церковного двора?
Аркадий осторожно подтянул руки к туловищу и, не выпуская оружия, начал приподниматься на локтях, чтобы осмотреться. При первом же движении его левую ногу пронзила резкая боль, но, превозмогая ее, он сумел упереться локтями в землю, после чего обвел взглядом двор.
Церковь, колокольня, сарай, телеги возле него – все осталось на своих местах. В середине двора, на прежнем месте, стояла подвода, на которой они с Сомовом подъехали к лазарету. Запряженная в нее лошадь лежала рядом, как-то неестественно растопырив ноги, которые слегка подергивались. Падая, кобылка переломила деревянную оглоблю. Один конец жерди вонзился бедному животному в круп, другой под прямым углом был повернут в сторону церкви, будто на что-то указывая.
Аркадий провел взглядом по «указателю» и метрах в трех от его острого конца увидел Сомова, которого, видно, отбросило от повозки разломившейся оглоблей. Виктор лежал, уткнувшись лицом в снег. Одна рука его была согнута в локте и прижата к туловищу, вторая – та, которой он еще минуту назад держал клячу за поводок – была вытянута вперед, в сторону Аркадия, словно он просил помощи у своего бывшего товарища. Снег вокруг головы Сомова был забрызган алыми пятнами крови.
