Голос, как ему показалось, донесся с крыльца, но в то время, когда он прозвучал, Аркадий стоял спиной к дому. Он как раз закрывал за собой калитку, поэтому не видел, как на крыльце появились две одетые в одинаковые цигейковые шубки и шапочки из такого же меха девочки. Это были Оля и Катя. По телу Аркадия пробежала дрожь, к горлу подступил ком. Ему пришлось двумя руками опереться на палку, чтобы устоять на ногах. Только после этого он повернулся лицом к сестрам и обратился к младшей из них:
– Катыш, ты что – своих не узнаешь?
– Адик! – закричали обе девочки сразу и бросились навстречу брату.
Сквозь проступившие на глазах слезы Аркадий увидел, как распахнулась входная дверь и во двор выбежала Таля. На ней не было никакой теплой одежды. Только большой серый платок волочился за девочкой по белому снегу. Выбегая из дома, она, видно, сорвала его с вешалки, чтобы накинуть на плечи, но так и не накинула, а, ухватив за один конец, тащила за собой.
– Талчонок, ну куда ж ты раздетая-то! Мороз жуткий, еще простудишься, – обнимая всех девочек сразу, предостерег старшую из сестер Аркадий. – Пошли скорей домой, родные мои.
В прихожей на него кинулась с объятиями Дарья, которая даже не пыталась сдерживать слезы. Натальи Аркадьевны не было.
– Да она вообще дома редко бывает, – недовольно сказала Таля, после того как Аркадий поинтересовался, когда у матери заканчивается рабочий день. – То на одной работе – в госпитале, то на другой – в здравотделе, то у этого своего…
– Она бы сразу прибежала, если бы точно знала, когда ты приедешь, – вступилась за мать Оля. – Только ты ведь не написал, какое это будет число. Когда твое письмо из госпиталя пришло, мамочка читала его и все время плакала.
– Да, и очень расстраивалась из-за твоей раны, – поддержала сестренку Катя.
Она посмотрела на ногу Аркадия, на трость, которую он прислонил к диванному валику, и спросила:
– Адик, тебе сильно больно?
– Уже нет. Да и рана-то была не слишком серьезная. Несколько пулек в ногу вошло, но доктор их вытащил. Главное, кость не задета, – успокоил девочек Аркадий.
Он не стал рассказывать сестрам, что, кроме ранения шрапнелью, получил еще и контузию головы, что долго валялся с сыпным тифом и цингой, отчего организм его очень ослаб. Сказал только, что приехал на побывку для восстановления сил.
Среди ночи Аркадий проснулся оттого, что ему вдруг стало трудно дышать – грудь словно придавило каким-то тяжелым предметом. Он не сразу сообразил, где находится и что с ним происходит. Сначала даже подумал, будто лежит в траншее, придавленный обвалившейся землей или каким-нибудь камнем, но потом вспомнил, что он дома, в Арзамасе, и что вчера вечером улегся на свой любимый диван, на котором не спал уже почти год.
Аркадий попробовал вдохнуть поглубже и обнаружил, что на грудную клетку действительно давит что-то тяжелое – словно кто-то положил на нее парочку кирпичей. Он вытащил из-под одеяла руку, поднес ее к груди и почувствовал, как пальцы погрузились во что-то мягкое и теплое.
– Фома, ты, что ли? – проведя ладонью по шелковистой кошачьей шерстке, спросил Аркадий.
Кот ответил громким урчанием.
– Узнал меня, дружище, помнишь своего хозяина, – нащупав в потемках острую мордочку, продолжил Аркадий. – Не забыл, кто тебя рыбкой кормил?
Фома, не переставая мурлыкать, принялся лизать ему руку выше запястья. Язычок у кота был влажным и шершавым.
– Вижу, вижу, что соскучился. Я тоже по тебе скучал. Все думал – некому для моего Фомищи пескариков наловить, отощает там без меня. Хотя…
Аркадий снова попытался сделать глубокий вдох и понял, что это нелегко из-за веса давившего на грудь животного.
– Хотя ты тут, видно, и без пескариков не голодал. Фунтов пятнадцать весишь, не меньше. Народ кругом недоедает, а ты все толстеешь. Небось, всех галок в округе сожрал. А, Фомище-котище?
Кот, уловивший в тоне, которым были произнесены последние слова, нотки неодобрения, явно относящиеся к его персоне, замер, оторвал морду от руки Аркадия и перестал урчать. Сверкнув в темноте глазами, он всеми четырьмя лапами с силой оттолкнулся от груди хозяина и соскочил на пол.
– Ты что – обиделся, что ли, Фома? – удивился Аркадий. – Ладно, не злись. Прыгай давай обратно, вместе-то теплее будет.
Но кот, презрительно фыркнув, направился в сторону кухни, где еще не остыла натопленная Дарьей печка.
– Ну и черт с тобой, без тебя не замерзнем, – недовольно пробурчал Аркадий. – Разбудил меня, негодник. Попробуй теперь уснуть…
Совсем недавно, с температурой под сорок распластавшись на койке в тифозном отделении, он мучился и от головной боли, и бившей его лихорадки, и ломоты во всем теле. Но больше всего страданий доставляла ему бессонница. Стоило больному закрыть глаза, как из самых потаенных уголков мозга – словно мыши из нор – выкарабкивались обрывки каких-то воспоминаний, видений, разговоров, вызывавшие в его душе непонятное смятение, постепенно перерастающее в сильную, необъяснимую тревогу.
