Доктор предупреждал Аркадия, что тифозные больные часто страдают бессонницей и что такое состояние даже после выздоровления проходит не сразу. Вот и сейчас он почувствовал, как в нем снова зарождается та самая тревога, которая в госпитале не давала ему заснуть.
«Нет ничего такого, из-за чего стоит волноваться, – уговаривал себя Аркадий. – Ты дома, со своими родными. Фронт далеко, болезни позади. Вспомни, что доктор советовал: чтобы набраться сил, надо есть и спать. И ни о чем не беспокоиться».
Но «не беспокоиться» не получалось. Больше всего Аркадий переживал за отца. Он прочитал несколько его писем из Иркутска, адресованных Тале, и каждой клеточкой своего тела ощутил, как нелегко приходится их любимому папочке вдали от родного дома. Хоть и хорохорился Петр Исидорович, сообщая дочке, что полностью отдается партийной работе и в последнее время стал бодрее смотреть на жизнь, по тону его писем было понятно, как он тоскует без близких в далекой холодной Сибири.
«А Оля с Катей, кажется, начинают его забывать, – с грустью подумал Аркадий. – И удивляться тут нечему. Это мы с Талкой почти выросли, когда папочка на войну уходил, а они-то совсем маленькими были. Талка говорит, что девочки уже понемногу к «этому ее» привыкают. Не хватало еще, чтобы папой его называли…»
У Аркадия защемило сердце. Он очень жалел отца, но понимал, что изменить ничего не сможет. Жизнь их семьи – словно Теша под Верхней Набережной – разделилась на два рукава. Только оба рукава реки за Арзамасом вновь сливались в единое русло, по которому несли свои воды до самого устья. В семье же, похоже, этого не случится. Вчера Аркадий окончательно в этом убедился.
Сначала он здорово обижался на мать. Но вдали от дома, на фронте, тосковал по ней так же сильно, как и по отцу, по сестрам. Эта не покидающая его сердце тоска со временем разрасталась, постепенно вытесняя из него чувство обиды. А вчера, когда Аркадий встретился с матерью, от этого чувства почти ничего не осталось.
Наталья Аркадьевна прибежала домой вскоре после него. Кто-то ей сказал, что видел Аркадия. Не раздеваясь, она бросилась к сыну, который сидел в гостиной в окружении сестер:
– Мальчик мой дорогой! Приехал! Наконец-то! Как ты, милый? Как твое здоровье? Похудел-то как, господи…
У Аркадия перехватило дыхание. Обнимая мать, он хриплым голосом произнес одно только слово:
– Мамочка…
Потом они сидели за столом под старым зеленым абажуром, пили чай из самовара и разговаривали, разговаривали. Все выглядело так, как много-много раз было раньше. Не хватало только папы. В какой-то момент Аркадию даже показалось, что вот-вот откроется дверь и он появится на пороге их уютной гостиной. Но чудо не произошло.
– Ладно, сынок, – спохватилась вдруг Наталья Аркадьевна, – ложись-ка давай в постель. Отдохнуть тебе надо, вижу, как ты устал. Наговоримся еще – будет время. А мне сейчас – прости! – на работу надо.
Уже из прихожей она крикнула Аркадию:
– Чуть не забыла! Шура просил передать тебе привет и сказал, что очень хочет с тобой повидаться.
– Да уж, без Шуры теперь никуда. Только и слышишь: «Шура, Шура, Шура…» – недовольно пробурчала Таля, когда за Натальей Аркадьевной закрылась входная дверь. – Из-за него даже в партию вступить решила, наверное, чтобы и на собраниях рядом с ним сидеть!
«Ну вот – придется, видно, с этим Шурой познакомиться поближе. Надо будет руку ему подавать, о чем-то разговаривать. А как к этому папа отнесется? Не посчитает ли меня предателем? – забеспокоился Аркадий. – Талке, пожалуй, это тоже не понравится. Она никак маму простить не может».
Сон улетучился окончательно. Аркадий вспомнил еще один совет армейского доктора: чтобы приглушить нарастающее чувство тревоги, надо подумать о чем-нибудь приятном. Он бы подумал о Лене Дорошевской – это, конечно, приятно! – но мысли о ней растревожат сердце, пожалуй, не меньше, чем все остальное.
Аркадий лежал с открытыми глазами и пристально вглядывался во тьму. До рассвета было еще очень далеко, но ему почему-то показалось, что обволакивающая его темнота начала плавно и как-то неестественно быстро рассеиваться. И вот уже от нее не осталось и следа – все вокруг стало белым и чистым, как только что выпавший снег.
На этом свежем, слепящем глаза снегу он увидел какого-то человека в красноармейской шинели. Приглядевшись, Аркадий узнал Сомова. Тот стоял посередине знакомого церковного двора и внимательно смотрел на него.
– Витек, ты живой! – хотел крикнуть товарищу Аркадий, но не успел. Сомов его опередил:
– Ну, стреляй, гад! Стреляй!
Аркадий вздрогнул всем телом и очнулся от тяжелого забытья. В один миг на него снова обрушилась ночная тьма. Сердце его бешено заколотилось, лицо покрылось каплями холодного пота.
«Ну я же не стрелял в тебя, Витек! – пронеслась в голове Аркадия мысль. – Это была шрапнель! Тебя убила шрапнель!»
