Балаган только назывался балаганом, а вообще-то это был бревенчатый сруб с одним окошком и трубой - избушка, как в сказках, только не на курьих ножках. В ней была сложена небольшая русская печь с лежанкой на одного человека и полатями для другого. Был тут стол, сразу и кухонный и обеденный, конечно, лавка возле него, тяжелый табурет и двухъярусные нары, на случай ночевки гостей. По стенам - полки, на них русская кухонная утварь. По обе стороны от входной двери - рыболовные снасти и однозарядная тулка-мелкашка, а в простенке у окна - ларь, в котором хранились продукты. Возле балагана, напротив его двери, была сложена каменка - печь старинного русского образца для летней готовки. В десяти шагах от этой охотничьей избушки находился обустроенный досками родник, прикрытый деревянной крышкой с деревянной же ручкой. На доске же повыше других висело два ковша, один поменьше, чтобы напиться ключевой воды тут же, у родника, другой побольше, для набора воды в посуду. А стоял балаган прямо на берегу овального озерка, шагов тридцати длиной и шагов двадцати шириной. Собственно, это было не настоящее озеро, потому что оно протокой, в которой водилось множество раков, соединялось с широкой водой, окружавшей остров, но так уж его было принято называть - озерко. Озерко было довольно глубоким и казалось совсем черным, хотя вода, набранная из него в прозрачную посуду, выглядела чистой; цвет его определялся цветом торфяной массы, устилавшей дно. Белые лилии на фоне черного зеркала воды представлялись ослепительно белыми, кувшинки - ярко-желтыми, а плавающая зеленая листва - особенно зеленой, словно отполированной. Когда было тихо и ветер не морщил поверхность озерка, оно и действительно превращалось в большущее зеркало, отражавшее склонявшиеся к воде деревья с такой пугающей четкостью и цветовой полнотой, что отраженный, иллюзорный мир почти полностью уподоблялся миру настоящему.
В озерке водилась разная рыба, в том числе судаки и крупные щуки, заходившие сюда, очевидно, через протоку, чтобы погостить и подкрепиться обильной здесь мелочью. Но особенно много водилось здесь ровненьких окуньков с ладонь величиной, а иногда и заметно побольше. С помощью обыкновенной удочки Славка за какие-то четверть часа натаскала таких окуньков два десятка. Отобрав шесть рыб поменьше, Славка располосовала их, снарядила шестисекционную раколовку и поставила ее в протоке. Она знала, что через час в ее распоряжении будет по меньшей мере дюжина крупных раков. А окуньков покрупнее девушка оставила в садке, что всегда стоял здесь, - дожидаться своей кулинарной участи. Покончив с этими делами, Славка наполнила большой чайник и ведро родниковой водой, набрала из поленницы чурок для топки каменки, взяла мелкашку и отправилась за дичью, прижимаясь к самому берегу острова. Птица на острове и на воде вокруг него была не то чтобы вовсе непуганой, но несторожкой, поэтому Славка наперед знала, что без добычи не вернется. Более всего девушка рассчитывала добыть какую-нибудь из уток, хотя бы чирка, но ей повезло куда больше. Приостановившись в очередной раз для выбора дальнейшего пути, Славка заметила боковым зрением, которое у нее было отлично развито, некое движение - не на воде и не на берегу, а в самой, почти непролазной тут лесной чащобе. Если бы не косые лучи вечернего солнца, она бы, конечно, так ничего и не разглядела. Но солнце помогло. Сначала Славка заметила блестящий птичий глаз, а потом кулика, красавца вальдшнепа. Девушка знала, что затаившиеся вальдшнепы сидят крепко и взлетают только в случае явной, прямой опасности. Поэтому она не торопясь, повернув к птице только корпус и не переставляя ног, подняла мелкашку, прицелилась и сразила пулькой вальдшнепа наповал. Пестрый красавец с длинным носом и ногами-ходулями. Тушка его была с крупного голубя величиной, и Славка решила охоту прекратить.
