Дом Бойрикса отличался от жилищ остальных селян. В нём не было огромного двора с множеством домашних животных. Вместо этого галльский воин содержал две большие, просторные и красивые конюшни с ухоженными плотными лошадьми. Жил он в более обширном помещении, нежели обычный варвар. Стены внутри дома были украшены различными символами боевой славы вражеского солдата, черепами врагов и ворованными вещами, среди которых можно было разглядеть и принадлежащие римскому солдату. Располагалось всё это богатство на верхних полках врытых в землю шкафов, какие Августин наблюдал и у Изибил. Только если у хозяйки его временного места пребывания эти шкафы хранили в себе сухие припасы и одежду, то у Бойрикса это было невесть что. Около одного из шкафов стоял деревянный столик, на котором было наставлено несколько глиняных горшочков с неизвестным центуриону варевом. Рядом мирно располагался медный котел с искусно выделанным крючком. Пахло невкусно.
По непонятной для римлянина причине Бойрикс жил один и нигде не виднелось даже малейшего намёка на семью. Обычно варвары стремились обзавестись детьми как можно раньше, чтобы к моменту их возвращения с поля боя дети уже могли подрасти и представлять из себя какую-то ценность.
Августин задумчиво прикрыл глаза, ожидая пока Бойрикс, которого он застал за трапезой, выйдет поговорить. О странном отношении галлов к своим детям среди легионеров ходили разные слухи. Кто-то говорил, что в диких племенах специально не одевают их в тёплую одежду, чтобы проверить насколько живучим родился ребёнок. Кто-то утверждал, что на детей особо не обращают внимания, пока они не достигнут половой зрелости. Только тогда родитель признает ребёнка и начинает участвовать в его жизни. Исходя из того, что видел он сам за все дни проживания здесь, скорее верен второй вариант. Повезло же ему родиться цивилизованным человеком.
Бойрикс вышел быстрее, чем предполагал центурион. Он смотрел на римлянина холодным взглядом светлых глаза и, казалось, в любой момент был готов схватить оружие. Галльские воины – щенки на фоне вооруженных римских солдат, однако в их взгляде всегда есть что-то пугающее. Дикая натура, готовая в любой момент вырваться на поверхность и растерзать своего врага.
– Бойрикс, – Августин постарался как можно правильнее выговорить имя галла. – Какие пугающие места есть у вас в деревне?
Вопрос явно удивил воина. Он долго обдумывал его и наконец ответил:
– Разве что дом праматери Кианнэйт в конце улицы. Там, говорят, происходят странные и пугающие вещи.
Августин недовольно поджал губы. Опять эти выдумки.
Центурион не стал больше задерживать галла. Полезной информации от него больше ждать не приходилось, а светская беседа с представителем племени была ниже достоинства Августина. Кивнув своим мыслям, центурион бодрым шагом направлялся обратно в дом, как вдруг заметил нечто странное. Рядом с одним из домов стоял молодой рыжеволосый парень – один из солдат Августина. Он свободно разговаривал с недружелюбно настроенным галлом на карнутском языке. Центурион удивленно приподнял тёмные брови и отметил про себя ещё одного человека, который мог бы помочь ему в переводе слов с карнутского языка.
День клонился к своему завершению. Холодный пронизывающий ветер, казалось, дул со всех сторон, какие только можно было себе вообразить. Неприятная морось капала на лицо и скатывалась к обветренным сухим губам, смачивая их холодными каплями.
У Старой Изибил губы сохли сильнее обычного. Она искоса поглядывала на унылую Сайофру, бредущую рядом. Платок девушки намок от мороси и Изибил раздражённо накинула ей на голову капюшон. Выдохнув, женщина подняла голову к небу и на миг зажмурила глаза, в который раз проклиная себя. Что сказала бы праматерь, узнав, как она поступает со своим же ребёнком? Наверняка ничего одобрительного, однако выбора нет. Изибил понимала, что приближается праздник, когда все существа выходят в мир людей. В эту ночь отца Сайофры уже ничего не сможет остановить, так как всё, что будет твориться до рассвета – в их власти. Она обязана защитить себя и свою семью всеми возможными способами, пусть даже столь жестокими. В конце концов, своему дитя он не навредит, даже если заберёт Сайофру с собой. Такими мыслями Изибил утешала себя, когда открывала тяжёлую дверь в знакомый холодный дом.
Ничего не изменилось с того злосчастного дня, когда юная Изибил вбежала сюда с заплаканными глазами и попросила у прабабки помощи. Словно шестнадцать лет назад, женщина присела на лавку и с трудом удержалась от слёз, подступивших к глазам. О, её юношеская глупость! Если бы она только знала, на какие страдания обречет сама себя, то лучше бы осталась бездетной.
