У Изибил закружилась голова. Перед глазами замелькали воспоминания из Чёрного леса, которые словно дожидались подходящего момента, чтобы напомнить о себе. В голове зазвучал знакомый низкий голос, обманчиво-манящий и сбивающий с толку. Зелень нечеловеческих глаз вспыхнула ярким огнём в сознании Изибил, сквозь года перенося её на шелковистую солнечную поляну с серебристой травой и налитыми волшебным соком ягодами. Золото длинных волос, покрывающих блестящее на солнце идеальное тело, которое ещё долго виделось молодой девушке во снах.
– Мам, – голос дочери ворвался в сознание Изибил.
Женщина испуганно отшатнулась от дочери и вскочила с лавки, судорожно оглядываясь. Она зажмурилась и попыталась прогнать наваждение попыткой забить голову домашними делами.
– Всё, – Изибил пошла к выходу. – Дрова тебе дети сейчас натаскают, на первое время хватит. Разогрей себе похлебку и поешь. Ночью никуда не ходи, запирайся и спи спокойно.
Девушка не успела и слова сказать, как мать вышла из дома и с силой захлопнула скрипучую тяжёлую дверь.
Глава V
Время летело неумолимо. Казалось, будто кто-то невидимый нанизывает каждый день на нить судьбы, создавая ожерелье для любимой женщины. Ночные птицы кричали всё громче, дождь становился холоднее с каждым восходом солнца, а промозглый ветер ощущался даже на согретой пламенем огня скамье.
Несмотря на то, что Сайофра накрывалась на ночь тёплыми выделанными шкурами и подолгу грела руки у огня, ей было невыносимо холодно. Она промерзала настолько, что к утру не могла пошевелить губами, поэтому время от времени девушка напевала сама себе детские песенки и хлопала в ладоши, чтобы разогнать кровь по телу. Тёмными ночами делать это было страшно. Боясь пошевелиться, она прислушивалась к каждому шороху за закрытой дверью и подолгу замирала, если ей чудились какие-то звуки. Больше всего Сайофра боялась вновь услышать колдовскую мелодию, которая чуть не погубила её у реки.
Каждое утро девушка настежь открывала дверь, чтобы увидеть дневной свет и порадоваться пережитой ночи. Иногда она ложилась спать в первой половине дня, чтобы просидеть настороже всё темное время суток. Из-за того, что режим сбился окончательно, под глазами у Сайофры залегли тёмные круги – вестники недосыпа. Теперь, глядя в отражение на воде, девушка видела себя полноценно больной. Уже можно было не притворяться. Она многое бы отдала сейчас, чтобы уйти из страшного дома обратно к семье и жить там, но мать строго запрещала появляться у неё на глазах, чтобы не разнести хворь по детям и соседям. Лучше бы тогда она принесла воды!
В один из дней, когда всё селение вело подготовку к завтрашним проводинам, Сайофра вышла подышать свежим воздухом. Измученная и уставшая, она не стала надевать надоевший платок, позволив волосам лечь на плечи неспокойной белокурой волной. В этой части поселения никто не ходит – можно и простоволосой походить.
Девушка окинула взглядом покосившийся старый двор. Всё пришло в упадок после смерти праматери Кианнэйт. Дом пустовал из-за своей дурной славы, поэтому молодожёны предпочитали лучше селиться в построенных собственными руками жилищах, чем обживать это. Когда праматерь умерла, скотину сразу разделили между родственниками и перегнали, а хлева разобрали на строительный материал. Теперь в поросшем сухой травой дворе остались только разбросанные повсюду худые расщепленные дощечки и всякий мусор, который даже любопытные сороки не подберут. По ночам высокая трава шелестела и пугающе шуршала, чем только добавляла тревожности. Как здесь жила Кианнэйт долгие годы?
Про неё ходили разные слухи. Праматерь была одной из тех, кто прожил настолько долгую жизнь, что никто из живших в её последние годы селян не мог доподлинно рассказать о Кианнэйт ничего. Мать говорила, будто прабабка прожила три века и ещё пять лет сверху. Это было настолько много, что даже не умещалось в голове. Про детство праматери Сайофра практически ничего не знала, так как застала её лишь в глубоком детстве и расспросить не додумалась. Изибил любопытством не страдала, да и желанием что-то рассказывать Сайофре тоже. Почему-то именно сейчас, стоя в заросшем и заброшенном дворе, девушке стала безумно интересна жизнь умершей праматери. Из воспоминаний о ней остались лишь морщинистые теплые руки, ласково заплетавшие старшей дочери Изибил косички, мягкий голос, полный любви и нежности к ребёнку.
Погрузившаяся в воспоминания девушка не сразу заметила направленный на неё взгляд холодных серых глаз. Ударивший порыв ветра привёл её в чувство, и Сайофра, приглядевшись, заметила у поворота к общей улице Августина, который задумчиво смотрел на неё. Что ему в тепле не сидится? Ходит, бродит, вынюхивает что-то для своего Рима. Девушка покачала головой и прикрыла уши волосами на всякий случай. Она поспешила зайти в дом, чтобы не играть в гляделки с чужим воином. Кто их, римлян, знает?
