— Не спорю, но ваша внешность — сама по себе провокация. Вы красивы, как дьявол.
— Ну, во-первых, никто ещё не доказал, что дьявол красив, — возразил Коркоран. — Свидетельства есть в пользу прямо противоположного мнения — и вам ли, служителю церкви, о них не знать? А во-вторых… Надеюсь, дорогой мистер Доран, вас-то я не спровоцировал? Неужели и вы влюблены в меня?
Доран едва не поперхнулся, но сумел вздохнуть и усмехнулся.
— Нет.
— Рад слышать это. Но если моему дьявольскому обаянию сумели противостоять вы, почему этого не могут остальные?
Священник пожал плечами. Логика рассуждений его собеседника была злой и иезуитской, но абсолютно правильной. Этот красавец-искуситель, Доран давно заметил это, всегда рассуждал безупречно. Впрочем, одно возражение у священника было. Это был аргумент лживый и жалкий, аргумент, к которому всегда прибегают ничтожества, но отец Доран всё же привёл его. Не потому, что так думал, а чтобы услышать ответ на него.
— Говорят, сила душ не равна, мистер Коркоран.
— Не равна, — лениво кивнул Коркоран, — но никогда ещё ни одной слабой душе не было послано искушение сверх силы её. А уж думать, что смазливость моей физиономии является искушением непреодолимым — было бы наглейшей самонадеянностью с моей стороны и откровенной глупостью с вашей. — Он сорвал с ветки цветок, вдохнул и неожиданно пробормотал, — кто-то говорил, что у цветка боярышника запах смерти… Вздор. Запах смерти неразгадан… Скорее, это осенний сумрак, сырость погреба, запах ладана… и что-то болотное.
— Вы считаете, что девушки вовсе и не влюблены?
— Влюблены в кого, отец Доран? — уточнил Коркоран. — Если даже допустить, что душа моя прекрасна, то для них это всего лишь предположение. Так на чем же, скажите, ради Бога, зиждется такая любовь? На моем лице? Я мог бы тогда подарить им по портрету. Всё это вздор. Если не выходить из сферы логики и здравого смысла, придётся высказать догадку, что основа такой любви — распалённое воображение и низменные инстинкты.
— Помилуйте… «Мир должен быть населён…»
— Вздор. «Лучше бездетность с добродетелью, ибо память о ней бессмертна. Плодородное же множество нечестивых не принесёт пользы, не достигнут они незыблемого основания и порывом ветров искоренятся…». Должен быть населён! Подумать только… Я-то тут причём, помилуйте? Он давно и без меня населён и даже — перенаселён местами. В Лондоне в клубах — уединиться невозможно, посидеть в тишине, кроме как в «Диогене», негде. Всюду толпы народа. Кстати, замечу, что и вы сами, — улыбнулся Коркоран, — несмотря на ваши проповеди, не больно-то способствовали населению мира.
Доран развёл руками.
— Несчастная любовь? — взгляд мистера Коркорана был понимающим и сочувственным.
Доран вздохнул, опустив глаза. Откровенность собеседника нравилась ему, но сам он не привык к подобной искренности.
— Скорее, нищенская любовь… причём, во всех смыслах.
— Давно?
— Четырнадцать лет назад. Всё давно прошло.
Коркоран смерил собеседника долгим взглядом и ничего не ответил.
Отец Доран видел, что никто из девиц не вызвал в Коркоране даже тени интереса: тот был абсолютно неуязвим для женских чар и беззлобно шутил на счёт досаждавших ему особ прекрасного пола, ленивыми полусонными глазами глядя на дамские ухищрения, ничуть не интересуясь рассказанными девицами друг о друге сплетнями и всей той вознёй, что была затеяна вокруг него.
Священник предположил было, что причиной такого поведения тоже могла быть несчастная любовь, но Коркоран не походил ни на влюблённого, ни на человека с разбитым сердцем. Он был весел, благожелателен, обедал с неизменным аппетитом, любил порассуждать о тайнах природы, бытии Бога и бессмертии души, было заметно, что он предпочитает уединение и тишину и нисколько не тяготится одиночеством. Помнил отец Доран и его слова, сказанные у Лысого Уступа. Но что могло заставить такого красавца высказаться столь цинично?
Сам он, Доран, после выказанного ему пренебрежения мог озлобиться и отгородиться от женщин. Но Коркоран? Ведь такому никто и никогда не предпочёл бы другого! Сам же Коркоран ронял — правда, в приватных беседах — замечания, свидетельствующие не то чтобы о неприятии, но скорее — о весьма невысоком мнении о женском поле.
— Никогда не пытайтесь понять женщину, Доран, потому что можно ведь вдруг и понять! Мне случалось — мороз по коже шёл, клянусь. Особенно же важно никогда не сказать самой леди ничего такого, что трудно
Он развалился на тахте и лениво продолжил:
