«Ещё будучи школьниками, мы познакомились на наших дачах в посёлке НИЛ – Шура с Татой, а я со своим будущим мужем Мишей Рапопортом. Пришло время, и, держась за руки, мы с Шуриком поехали поступать в Щукинское училище. Поступили, окончили, получили дипломы и переженились все четверо почти разом. И оказалось, что в загсе, в книге регистрации, мы записаны на одной странице: вверху, 16 января 1958 года, – Шура с Татой, а внизу, 26 января, я с Мишей. И так параллельно шла наша жизнь. Наши руки протягивались друг другу не только в моменты радости – когда родились дети (сначала Миша у них, а потом Андрей у нас), но и в горькие минуты – постепенно уходили из жизни наши старшие. Потом я овдовела, и две руки – Татина и Шурина – протянулись ко мне. Шура теперь держал за руку меня и Андрея. И вот Шуриной руки нет со мной. Я благодарна тебе, Шура, за то, что всю жизнь ты держал нас за руку. Спасибо, дорогой!»
Леонид Ярмольник:
«Сорок лет он называл меня любимым учеником. Это звание мне дороже любых других: заслуженный, народный, лауреат Госпремии. Своим рождением и жизнью я обязан маме и папе, но инструкцию по пользованию этой жизнью я получил от него. Он научил меня быть артистом и человеком».
Юрий Рост:
«Для меня это личное горе. Я обрёл Шуру как друга довольно поздно. Мне повезло, что в тот момент, когда он потерял своих друзей и я своих, мы почувствовали необходимость друг в друге. Мы диффундировали, растворились, как спирт с водой, без осадка. Шура мне был очень нужен. Я не могу сказать, что я его видел часто. Но я Бога не видел никогда, а он мне тоже нужен.
Шура – явление невероятное. Он ушёл, и я чувствую сиротство. Вот много народу, и есть достойные люди, а Шуры нет – и пусто. В нём была достоверность. Это человек, который ничем не поступился, никого не предал. Кого он обидел? Кого оскорбил? Кто его боялся? Обычно секретари относятся подобострастно. Шура как-то сказал мне: “Я хочу подарить тебе трубки”. Прихожу к нему в театр. Он даёт мне одну трубку. “Шура, – говорю, – там было множественное число”. Он поторговался-поторговался и вытащил ещё.
В это время входит его секретарь и протягивает ему бумагу. Шура без зрителя, возможно, совершенно другой и вообще в халате, но тут я – зритель (а ему неважно, сколько – тысяча или один). Он спрашивает её: “И я должен эту х…ню подписать?” Она отвечает: “Да, Александр Анатольевич, эту х…ню вы должны подписать”. И я понял, что это совершенно замечательные отношения – равные. Мат Шуры не носил никакого оскорбительного характера.
Он жил своей жизнью и был невероятно мощен, обаятелен и добр. В наше время быть добрым человеком – поступок. А он не ощущал этого, для него это было абсолютно естественно. Он, Шура, для нас был счастьем. Мы потеряли счастье…»
Анатолий Чайковский, бывший главный редактор журнала «Физкультура и спорт», муж тренера по фигурному катанию Елены Чайковской:
«Я говорил ему: “Шура, при тебе круглосуточно нужно держать секретаря. Будет ходить за тобой и записывать”. За день Ширвиндт произносил десяток занятных фраз, которые стоило сохранить для истории. Когда 25 лет назад мы ломали голову, как назвать школу Лены, он отреагировал моментально: “Да что тут думать? «Конёк Чайковской»”. Гениально!»
Михаил Мишин:
«Мы с ним обменивались своими книжками. Когда он написал первую, то, мне показалось, комплексовал. Бросил небрежно: “Накарябал тут кое-что”. Я прочитал и сказал ему: “Шура, ты – писатель”. Он, конечно же, отшутился. Но вскоре подарил мне вторую книжку. А на последней написал: “Мишке – единственному человеку, который признал меня при жизни писателем”. Я ему ответил на своей: “Шуре – единственному писателю, который с возрастом пишет всё лучше”. Он был очень похож на свои книги. Броня самоиронии скрывала главное – он в сто раз глубже и тоньше, чем позволяет видеть. И всенародная любовь к нему неслучайна – люди ощущали в нём какую-то особую притягательную гармонию. Он был красив, но не торговал своей внешностью. Он был умён, но не умничал. Он был аристократичен, но без малейшего снобизма. Как личность он с годами становился всё мощнее. С последней его фотографии, сделанной Юрием Ростом, на нас смотрит уже настоящий мудрец…»
