С момента Вашего отъезда (назову это так) я начала подсчитывать вещи и состояния, которых больше не будет. Меня больше никто не назовет «деточкой» и «ты-чего-как-старуха» и уж точно не уместит оба определения в одно предложение. Я вряд ли найду в своём окружении кого-то, с кем можно обсудить лирику Хармса 1927–1929 годов. Каждый раз, когда на столе будет ореховое пралине, я обречена вспоминать, что нет рядом того, кто ел бы его с таким же удовольствием.
Сейчас пишут: ушла эпоха, ушла легенда. А для меня ушёл человек, который махал мне, когда я возвращалась откуда-то домой и проезжала мимо его окон. Человек, который был богом красноречия, но все главные реплики выдавал, как правило, молча – взмахом брови, движением глаз. Человек с самыми красивыми кистями рук на свете.
Моя грусть по Вам несоизмерима с чувствами Ваших жены и сына, и всё-таки она огромна. Ведь то, что Вы на самом деле умели делать лучше всего, – поговорить с чужим, малознакомым, или просто знакомым, или даже хорошо знакомым, но не слишком-то близким человеком так, чтобы он почувствовал себя любимым, значимым, интересным, ценным.
Сейчас много пишут о Ваших ролях и постановках. А я хочу сказать спасибо за то, что в нашей семье Вы не играли никаких ролей, превращая бессменный халат то в символ вальяжного уюта, то в королевскую мантию.
Однажды я пришла с какой-то пустяковой проблемой, казавшейся мне глобальной, и Вы, выслушав, сочувственно хмыкнули, а потом сказали: «Да-да, дело такое, я, конечно, понимаю». И на этой фразе я вдруг чётко осознала, что теперь знаю значение слова «достоинство». Я ещё много раз вспоминала его: когда Вы недомогали, но шли на сцену, когда чётко обозначали мракобесие поступков власти, когда публика взрывалась смехом после Вашего тоста, а на Вашем лице сохранялось насмешливое спокойствие, когда Вы курили трубку, смотрели матчи снукера, удили рыбу на Валдае…
Мы посадили Вас в поезд, шедший на восток, к солнцу. Мы махали Вам с платформы, но видели, что Вы уже не с нами. Там много Ваших, и они ждали, когда Вы откроете дверь этого купе.
Я слышала Ваш смех с хрипотцой, чувствовала запах табака, и стоило Вам не глядя махнуть рукой в нашу сторону (любимый жест с массой смыслов – от «пока» до «ну хватит уже пафосных словоблудий»), как поезд тронулся.
И что-то лилось в рюмки, и лопалась скорлупа яиц… Но уже без нас. Нам входить на другой станции. И когда она покажется на горизонте, Вы встретите, и накормите, и защитите. А значит, больше ничего не страшно. Ни в этом мире, ни за его пределами.
Михаил Швыдкой:
«Были артисты не хуже него, были режиссёры, может, и лучше него, были писатели тоже совсем неплохие, а человека, как Ширвиндт, который соединял бы в себе необычайное творческое начало – и актёрское, и режиссёрское, и литературное, который обладал бы таким магнетическим свойством разговаривать с людьми – и сразу на очень короткой дистанции, я, пожалуй, и не встречал».
Иван Ургант:
«Всегда хотел быть похожим на него. Ну, то есть чтобы встать на банкете, взять микрофон, произнести два слова, и уже женщина какая-то от смеха пловом поперхнулась… Я тут понял: мне вообще всё равно, что он говорит. Не имеет ни малейшего значения. Взгляд, тембр, пауза. Ты смеёшься, он нет… Однажды мы были на одном вечере, который организовали горские евреи. Встал Александр Анатольевич и произнёс: “Я на вечере горских евреев. Позвольте сказать несколько слов от евреев равнинных”. Мы в этой равнине остались, а он отправился куда-то повыше… Это как раз то, что у него прекрасно получалось всю жизнь, – быть выше всяких глупостей…»
Мыслями с нами
Последнее время так участился уход друзей и близких, что я перестал посещать прощания. А так как меня постоянно с укором спрашивают: «Почему вас вчера не было на проводах такого-то?» – то я придумал оправдание: «Что-то я охладел к кладбищам и вообще берегу силы для собственной панихиды».
Александр Олешко:
«Таких людей нет. Есть реплики. Мы все вторичны. Кто-то похож на этого, кто-то на того. Он ни у кого ничего не взял, не заимствовал. Он был неповторим. Это утрата для страны, потому что он создавал стране настроение».
