Обычно мы ночевали в маленькой комнатке, где висел огромный портрет Луи Армстронга с трубой. Когда к Гердтам приезжала мама Тани (из клана знаменитых российских купцов, владельцев коньячных заводов Шустовых), темнокожий Армстронг её пугал, поэтому портрет завешивали простынёй. Я легла под не завешенного Луи и проспала до утра. Приходили меня будить, и больше всех старался Лёлик Табаков. Утром он мне сказал:
– Ну, старуха, ты и спишь!
Мы с Лёликом познакомились, когда нам было по 20 лет, но он почему-то всегда называл меня старухой.
Приезжали мы к Гердтам в Пахру не только на Новый год, но и на 9 Мая, день рождения Тани. Там в этот день собирались фронтовики: Булат Окуджава (тоже родившийся 9 мая), Пётр Тодоровский, журналистка Галина Шергова, поэт Михаил Львовский, драматург и сценарист Исай Кузнецов. О войне они не говорили.
М.Ш.: Я как-то спросил Гердта:
– Дядя Зяма, что самое страшное на войне?
– Неограниченность назначенной власти, – сказал он. – Когда какому-то абсолютному валенку дают власть над людьми и он её использует по своему усмотрению, это приводит к трагедии.
Н.Б.: Как-то мы отправились к Гердтам, и Миша, тогда подросток, случайно оказавшись дома, от безысходности поехал с нами. С Катей он дружил с пяти лет, у них была своя компания, и они прекрасно обходились без взрослых. Как всегда у Гердтов, дом был полон гостей. Петя Тодоровский играл на гитаре, пели Булат Окуджава, Люся Гурченко, Татьяна и Сергей Никитины, Элик Рязанов – он это любил. В тот вечер даже немного потанцевали. По дороге домой Миша сказал нам: «Ну, у вас тоже ничего».
А.Ш.: Есть талантливые люди, которые, не уча ничего, не репетируя и даже не зная нот, начинают петь и с ходу, рефлекторно врубаются во второй и третий голос. Таким был Зяма. Только Петя Тодоровский брал гитару и Люся Гурченко начинала что-то романсировать, тут же рядом оказывался Зяма и возникала вокальная импровизация вторым, третьим, седьмым, двадцать шестым голосом. Потом он так же подключался к Никитиным, которые тоже были Зяминым человеческим и музыкальным увлечением. Какой бы повод застолья ни был – юбилей, Новый год, День Парижской коммуны, – в разгар искромётных шуток Зяма говорил: «Стоп, стоп! Таня, Серёжа, давайте!» Шум затихал, все тушили в себе привычную иронию, и начиналось музыкальное священнодействие.
Авторская песня… Казалось бы, шесть или семь струн и мурлыканье. Но если мурлычат Юлик Ким, Юра Визбор, Таня и Серёжа Никитины – это соединение необыкновенной поэзии, индивидуального напева и настроения.
Когда я попадал в компанию с Юрой Визбором, то всегда подпадал (красиво: попадал, подпадал) под его титаническое обаяние. Вот уж чего не купишь, чему не научишься и что не украдёшь. Обаяние! Магия какая-то, и слово – нежно-извращённое. Он брал гитару, я смотрел на баб – они таяли, независимо от того, кто это был: народная артистка или официантка из буфета. Юра, тихий и несуетливый, что бы ни делал – писал ли, пел ли, играл ли, жил ли, дружил ли, – был очень похож на настоящего мужчину. Как и все тогда, я зачитывался романом «Три товарища» Ремарка и всегда представлял себе Юру.
Сегодня сытые качки, не знающие, куда деть мускулы и энергию, вынуждены ещё дослушивать Визбора и Окуджаву, тоскуя по времени, к которому они никогда не принадлежали ни физически, ни морально, ни территориально, ни возрастно. Но почему-то считается, что этому надо умиляться и петь со всем залом «Милая моя, солнышко лесное». Хотя, может, поют в секунду внутреннего откровения, когда ничего путного и истинного они, если не полные му…ки, в себе не обнаруживают.
Перед празднованием 70-летия Булата Окуджавы в 1994 году я бросился в 1-й троллейбусный парк на Ленинградском шоссе. Там стоял на постаменте троллейбус. Я договорился, и мне содрали с него кусок металла. На юбилейном вечере мы с Мишкой Державиным подарили Булату аккумуляторную заглушку от бока этого последнего троллейбуса, ходившего по Арбату.
М.Ш.: Когда по Арбату ездил 39-й троллейбус, мы, студенты Театрального училища имени Щукина, устраивали розыгрыш. Брали в костюмерной ватник и наряжали в него одного из нас. На остановке ряженый водитель подходил к троллейбусу, снимал электроштанги и держал их. Затем обращался к какому-нибудь прохожему с портфелем и в шляпе с просьбой подержать минутку «рога». Тот, преисполненный гордостью и собственной значимостью, соглашался, а наш товарищ смывался. Дальше выскакивал настоящий водитель и орал не на несчастного простофилю, а на нас, стоявших на другой стороне улицы и ржавших.
А.Ш.: Вот поэтому троллейбусы и отменили.
