Всё это мы обсуждали с Борисом Свешниковым, и, видно, он пролил много внутренних слёз, наблюдая состояние людей во всём мире. У него был глобальный взгляд на жизнь на этой земле. Когда мы уехали за рубеж, я не раз вспоминал этого человека. По возвращении из эмиграции мы виделись только однажды и почти не разговаривали, потому что он, оказывается, был болен раком — болезнью XX века, унёсшей огромное количество жизней в Европе и США и никак не проявившейся на Востоке, в исламском мире, например… По всей видимости, дело тут в двух разных типах менталитета. Американская жизнь, конечно, слишком антитрадиционная и внерелигиозная, и это, безусловно, приводит к стрессу, а стресс — к болезни. Другое дело — традиционное общество.
Боря умер в 90-х годах. Это был действительно великий человек. А некоторое время спустя у меня состоялся застольный разговор с одним моим знакомым, который знал Борю и общался с ним. Он передал мне слова Свешникова о том, что ему очень тяжело жить в 90-е годы, что эта эпоха вызывает у него ужас и такое отвращение, что он предпочёл бы жить в сталинское время, потому что сейчас души людей полностью извращены, и поклонение золотому тельцу становится главной их чертой… Это уже предел падения. Вот так говорил Борис Свешников, великий художник XX века… Я знал много людей, у которых то, что творилось в 90-е годы, вызывало такое неприятие и отвращение, что они, по их собственным словам, предпочли бы жить при советской власти. И это говорили те, что когда-то были ярыми её противниками… Что поделать: ирония судьбы — одни заблуждения борются с другими.
Окончание следует
Илл. Ухтижемлаг. Исчезнувший лагерный рисунок Бориса Свешникова
Хармс и софиология
Фёдор Гиренок
Хармс обэриуты Культура
споры вокруг обэриутов продолжаются
Взгляд на вещь как таковую
В начале ХХ века влияние софиологов в интеллектуальной жизни России составляло реальную альтернативу марксизму. С одной стороны, у творческой интеллигенции возник философский интерес к теме воплощения Логоса и Софии, а с другой — возник вопрос о пределах изобразимости этого воплощения. Неудивительно, что в 1912 году Бурлюк просит Кручёных написать стихотворение из неведомых слов. И Кручёных написал: "Дыр бул щыл…". В это время место теории всеединства Соловьёва заняла теория парадоксальности Флоренского, обратившего внимание не на то, что составляет систему, а на то, что фрагментарно, несистемно, незавершённо. Последнее окажется близким по своему духу обэриутам.
В чем суть теории Флоренского? Прежде всего, в понимании того, что Бог мыслит не словами, не идеями, а самими вещами. Бог не ремесленник, который должен совершать прыжок от идеи к вещи. Если это так, если Богу язык не нужен, то каков же онтологический статус языка? Имеем ли мы всегда дело с языком или иногда мы имеем дело с самими вещами? И что тогда значит язык вещей? После Соловьёва усилилось подозрительное отношение к пониманию языка как всеобщего посредника. Эта подозрительность передалась и Хармсу, который был уверен в том, что если покопаться в слове, то мы обнаружим в нём саму вещь. Более того, полагал он, нельзя ли вещи вообще очистить от языка и взглянуть на них со стороны Бога? И не является ли задачей поэта и философа попытка взглянуть на вещь глазами Бога? Или, в терминологии Хармса, нельзя ли человеку взглянуть на чистую вещь, на вещь как таковую?
