Других постояльцев в отеле можно было пересчитать по пальцам. Жан, который уже тогда не отличался крепким здоровьем, оставил только тех, кого нельзя было выгнать по закону, потому что, когда он купил это место, они уже жили здесь. Все они занимали комнаты на втором этаже. Эти люди улыбались нам, здоровались с нами, но особых дружеских чувств не проявляли. И не только к нам, но и к Жану тоже. Он бы давно всех разогнал, если бы мог, и жильцы понимали это. Они уходили, один за другим, а новых Жан не брал. Николь говорила, что он уже устал от отелей. Тех небольших сбережений, которые у них имелись, вполне хватало. Николь частенько была в отъезде, ухаживала за больной матерью, а Жан - Жан делал нетерпеливые жесты в сторону второго этажа. Нет у него времени на этих постояльцев! За исключением нас. Да и то он прекрасно понимал, что мы тут надолго не задержимся, что он не сможет помогать нам всю жизнь.
Теперь я вижу. Это голуби, а не чайки. Чаек я пока не встречала. Может, их вообще в Париже не осталось.
Что произошло тем летом? Да ничего. Прекрасное выдалось лето. Даже несмотря на то, что Милоша со мной не было. Никакой трагедии не случилось.
Шесть недель с Клодом в Италии и на юге Франции прошли неплохо. Свой двадцать первый день рождения я встретила в казино в Канне, с Клодом и его родителями, которые повели нас на обед в Изе - с видом на море. Мы ездили автостопом в Портофино, во Флоренцию, в Рим. Мы видели папу римского, купались в Остии, добрались до Неаполя, а потом до Капри и Искии. Во Флоренции у нас была комната с прелестным видом - или, точнее, две комнаты с двумя прелестными видами. Мы бродили по Чинечитта, полной прекрасных девушек и мускулистых парней без рубашек, готовых сыграть Геркулеса или рабов. Очень жаль, что добраться до Венеции у нас денег не хватило, но мы съели по флорентийской отбивной и отправились поездом в Ниццу.
Теплые августовские дни возвещали о том, что лето подходит к концу, и с их приходом меня начали терзать смутные сомнения. По ночам, когда я думала о предстоящей встрече с Милошем, меня охватывал трепет, как перед выходом на сцену. Любовь наша была такой юной, такой робкой, несмотря на всю нашу напускную уверенность в себе, при всей нашей уверенности; она несла с собой застенчивость молодости, ранимость юных тел, нерешительность расставаний и встреч. У нас не было ничего, кроме того, чем Бог наградил нас при рождении.
Я вернулась в Париж за несколько дней до его приезда. Остановилась я на рю де Драгон, к каналам даже близко не подходила. Скакала из кафе в кафе, одна или со знакомыми, и посещала бесконечные киносеансы.
В Канне, на вокзале, Клод купил «Приглашенную» Симоны Бовуар, чтобы помочь мне скоротать время в поезде. Книга произвела на меня неизгладимое впечатление. Неизвестно почему, но я впала в настоящую депрессию от того, как покорно молодая женщина сносила все удары судьбы, беды и смерть. Я поглощала книгу урывками, разъяренно отбрасывала ее прочь, а через час снова принималась за чтение. Как она могла покориться? Почему не боролась? С самого начала сдалась! В душе моей полыхало бунтарское пламя. Книга преследовала меня до самого приезда Милоша, ставила передо мной неразрешимые вопросы, которые взволновали все мое естество, поскольку я еще не до конца осознавала их глубинный смысл, и волновали они меня гораздо больше, чем детская дрожь в коленях, с которой я ожидала его возвращения.
Если я сижу здесь, на этой холодной террасе, пятнадцать лет спустя и смотрю сквозь себя на того мальчика, который бродил со мной по набережным каналов, мальчика, который взял меня за руку и перевел из мира детства в мир взрослых, в мир несправедливости и абсурда, в мир покорности судьбе, если я пришла сюда в поисках Милоша, то я пришла сюда и в поисках себя самой. Наконец-то я посмотрела правде в лицо. Того мальчика больше не существует, а образ, который я так долго и трепетно лелеяла в своей душе, растворился, превратился в призрак.
Когда Тор ушел и я покончила с миром, который знала, я начала не поиски, а похороны. Тор умер, Милош покинул меня, отказался от меня, исчез. Я похоронила их обоих в один день в темных сырых могилах. Но именно в момент похорон и начались мои поиски. Потом появился Гевин, а вместе с ним - новая, возрожденная жизнь. Я покорно приняла и его, и то, что он предлагал мне, я научилась покорности. Но в темном, никому не ведомом уголке моей души все еще жили те мальчик с девочкой, жили внутри меня.
«Если бы ты только знал, - писала я ему, - если бы ты только знал, как мне страшно. Я уже вижу тебя».
Дни медленно уходили прочь, пришло время встречи. Поезд прибывал в шесть вечера. Я села в метро на «Одеон» и смотрела, как проносятся мимо станции: «Сен-Мишель», «Шателе», «Этьен Марсель». Сколько их еще? Как будто никогда до этого в метро не ездила. Но вот и нужная станция. Я вышла на безобразную платформу, и сердце мое застучало в груди, как паровоз.
