По вечерам у Клода были совсем другие планы. Он водил нас по пабам. Милош пребывал в полном восхищении от этих уникальных английских заведений, с которыми бары других стран не идут ни в какое сравнение. Клод - преданный паболог - показал их нам больше дюжины - все разные, каждый со своим характером, в каждом течет своя собственная жизнь. Затем последовал курс современной драмы - бесплатные билеты на пьесы с участием его друзей. Затем «знакомство с Настоящим Английским Домом», то бишь визиты к его друзьям - обычно это была жилая комната, заваленная пустыми бутылками из-под вина и пива. Мы изучили Сохо: улица за улицей, дверь за дверью, паб за пабом.
На Рождество мы трое сидели за столом в квартире Клода на Блумсбери, рядом с Британским музеем. Мы ели копченую рыбу, щедро заливая ее пивом «Гиннес», и клятвенно божились не рассказывать Моник и Фреду, что у нас не было настоящего рождественского ужина.
Думаю, именно оттого, что теперь Лондон стал для меня родным и знакомым, у меня в голове все перемешалось, и я так плохо помню ту рождественскую неделю. Много лет спустя, когда я поселилась здесь вместе с Гевином и детьми, я постаралась вычеркнуть воспоминания 1949 года из своей памяти. И была полна решимости не замечать любые следы пребывания Милоша в Лондоне, открыть этот город для себя заново, как будто никогда раньше не приезжала сюда.
Однажды я случайно очутилась там, где когда-то стоял пансион миссис Макензи. На его месте построили школу. Сердце мое пронзила знакомая боль, но ее быстренько вытеснило еще более знакомое оцепенение. И после этого Милоша в Лондоне больше не было.
Мы вернулись в Париж тридцатого, как раз вовремя, чтобы встретить Новый год на рю де Сен-Пер. Супервечеринка в духе Клода плавно перетекла в следующий день. Странно даже думать, что все окружавшие нас люди, которые до сих пор остаются в моей памяти, могут жить другой жизнью, оторванной от нашей, за пределами теплого круга Сен-Жермен-де-Пре, такого, каким он был тогда и которого теперь уже не существует. Мальчишки, подобные Филиппу, неужели они корпят в офисах с девяти до шести, неужели у них есть дети и тещи, неужели они выгуливают собак по вечерам? Сидят ли они в кафе «Флер», совершенно не замечая произошедших за последние пятнадцать лет перемен? Помнят ли они свои лица и руки такими, какими они были в 1948 году, как помню их я?
Полагаю, что нет. Полагаю, у них не случилось такого раскола, как у меня. Полагаю… полагаю… полагаю…
А что мне осталось? Ничего, только окунаться с головой в эту иллюзию да выныривать обратно. Гостья из эфемерной страны воспоминаний.
Он стоял у мольберта рядом с керосиновой плитой, которая изо всех сил старалась согреть огромную комнату. Картина была новой. Я экспериментировала с серыми и голубыми тонами канала, пепельными оттенками домов в капризном свете зимы. Он прищурился, стараясь уловить настроение.
- Мне нравится. Жаль, что ты ему эту картину не показала.
- Эту? - удивилась я.
В галерее на рю Бонапарт планировалась выставка работ молодых американцев в Париже. Я узнала о ней от своего друга Тедди Клейна, маленького пухленького художника из Чикагского художественного института. Он и сам собирался там выставляться. Мы с Тедди познакомились, как только я поступила в «Гранд шомьер», и ему нравились мои полотна. Тедди заявил, что мои работы довольно хороши, хотя он твердо убежден - женщины и живопись несовместимы. Совместимы ли, нет ли, но он заинтересовался моими картинами и устроил мне встречу с владельцем галереи. Я должна была принести три полотна, и если они произведут на хозяина впечатление, то он придет ко мне в студию - комната в «Отеле дю Миди» внезапно превратилась в мою студию - и там решит, стоит ли выставлять меня. Всего он планировал взять девять художников и восемь кандидатур уже подобрал. Что и говорить, шанс весьма призрачный.
Меня терзали сомнения, но Тедди горел энтузиазмом.
- Почему бы и нет? - настаивал он. - Что ты теряешь? Мне твоя мазня по вкусу, так почему ему не должно понравиться?
Мы сидели в «Куполь». Я не знала, что и ответить. Конечно же, он прав. Почему бы и нет, собственно говоря?
- Послушай, - напирал Тедди, - я приду к тебе в студию и помогу отобрать картины. Потом ты, я и Милош возьмем каждый по полотну и понесем. Если ему не понравится - что ж, даже на такси тратиться не придется. От рю де Сен-Пер до галереи можно пешком дойти.
- Но я не там пишу. То есть… у меня своего рода студия рядом с Бютт-Шомон, - покраснела я.
Тедди бросил на меня испытующий взгляд, улыбнулся и пожал плечами:
- Ну, значит, придется-таки разориться на такси. Но что такое деньги?
Мы пошли в галерею, и Тедди представил меня секретарше. Самого месье Брюне на месте не оказалось. Нам назначили встречу на завтра в полдень, и мы ушли.
- Поехали ко мне, в так называемую студию, я покажу тебе свои работы, - предложила я.
- Нет, я приеду завтра утром, мы все подберем и направимся прямиком в галерею. Если, конечно, мне удастся найти этот Бютт-Шомон, - рассмеялся Тедди.
