- Теперь уже можно признаться, теперь это уже не имеет никакого значения. Перед тем как Милош вошел в твою жизнь, мы были слишком юны, и женитьба меня вообще не интересовала. А потом появился Милош. Но когда ты уехала, когда заварилась вся эта каша, я понял наконец, что привязался к тебе гораздо сильнее, чем думал. Просто раньше я сам себе боялся в этом признаться. И я еще кое-что понял: все мои колебания по поводу поездки в Нью-Йорк были не чем иным, как страхом… страхом приехать и увидеть, что ты все еще увлечена Милошем и для меня рядом с тобой есть только одно место - место друга и наперсника. А с этой ролью, боюсь, я не справился бы. Твоя мать с мозговедом имели в виду несколько иное, но так мне подсказывало мое сердце…
Он остановился, отхлебнул из стакана и прикурил, стараясь не смотреть мне в глаза. Да, его откровения удивили меня, но, положа руку на сердце, не слишком. Я ничего не ответила, потому что говорить пришлось бы слишком много.
- Как бы то ни было, - продолжил Клод с кислой улыбкой, - темная лошадка Дейвис, которому я поведал о тебе и Милоше только в общих чертах, появился на сцене, сгреб тебя в охапку и - прямиком под венец. Поначалу я бесился, злился на самого себя за свою нерешительность. Но потом подумал, что так даже лучше, по крайней мере, для тебя. Гевин был совершенно посторонним человеком, никаких связей с Парижем не имел, здоровый, трезвомыслящий валлиец с огромным сердцем и способностью завести несчетное количество сыновей… Именно в этом ты и нуждалась. Он оказался достаточно умным, чтобы понять это, а я - достаточно разумным, чтобы принять это. Вот так.
Но когда ты вернулась в Лондон, в тот самый первый вечер… я снова оказался у самого начала. Ты все еще любила Милоша. Несмотря на пять прошедших лет, несмотря на Гевина, несмотря на детей, ты все еще любила его! И тогда внезапно все теории рухнули, словно песчаный замок. Я видел в твоих глазах тот же свет, который горел в глазах Милоша, и я понял, что все мои такие логичные объяснения не что иное, как собрание лжи и заблуждений. Через три дня я вылетел в Париж и за несколько часов докопался до истины.
Огней на взлетной полосе стало меньше, но горели они ярче. Клод замолчал, осушил стакан и налил себе еще. Я поразилась своему спокойствию. Сердце билось в нормальном ритме, в душе - никакого сумбура. Как будто я уже знала, что он скажет дальше. Я могла лишь посочувствовать раздираемому бурей эмоций Клоду. Не то чтобы я ничего не воспринимала, но прочувствовать то, что испытывал он, не могла.
Какой же длинный выдался день! Какие длинные пятнадцать лет! Может, уже слишком поздно. Может, часть моей души уже совсем омертвела.
- Ты как себя чувствуешь? - спросил Клод. - Продолжать или поедем в город? - Он окинул взглядом аэропорт и нерешительно посмотрел на меня.
- Продолжай, со мной все в порядке. Правда.
- В пятьдесят пятом я прилетел в Париж, взял такси и направился прямиком в церковь, готовый, если потребуется, вступить в бой, но добиться правды. Однако в этом не было никакой необходимости. Семинарию возглавлял новый человек, намного моложе и прекрасно говоривший по-французски. Там все переменилось, место выглядело ухоженным и процветающим. Но с другой стороны, уже пять лет прошло.
Меня проводили в библиотеку. Я рассказал священнику, что пытаюсь разыскать бывшего студента, Милоша Керовича, или, если не получится, его друга по имени Серж. Он вздрогнул и напрягся. Я начал было извиняться, но он оборвал меня.
«Полагаю, вы имеете в виду Сержа Войтича. Да, я могу вам помочь. Я дам вам адрес. Он живет недалеко отсюда». Говорил он медленно, на лице - тревога. В комнате повисла тяжелая тишина. И в этой тишине, Карола, я вдруг понял, что произошло на самом деле.
Глаза Клода горели огнем, но он не мог обжечь меня. Сердце гулко бухало в груди, в ушах стучало. Я не двинулась, руки словно приклеились к столику. Я ничем не могла помочь Клоду. Он смотрел на огни аэропорта, бледный, осунувшийся. Я хотела сказать ему что-нибудь, хоть что-то, но слов не находилось.
- Священник встал и принялся мерить шагами комнату. «Все это еще до меня случилось, - начал наконец он. - Я знаком с Сержем, потому что он у меня в приходе… с тех пор пять лет прошло. Меня тогда тут не было». Он развернулся и уставился на меня. «Зачем вы пришли? Какое имеете ко всему этому отношение?» Я не ответил. Он долго смотрел на меня, а потом сказал спокойно и даже мягко: «Милош Керович покончил жизнь самоубийством. Повесился в санатории в Альпах в ноябре пятидесятого года».
Слова Клода упали на столик, прямо мне на руки. Все замерло - и я, и он, и даже воздух, которым мы дышали. Слова ждали, чтобы я прикоснулась к ним, взяла, осмыслила их значение, и тогда они могли принять форму прямо в моих ладонях.
Я сидела в полном одиночестве и пыталась постичь их смысл. Слова медленно поднялись и поплыли прочь, словно дым от сигарет.
В глазах Клода стояли слезы, руки его дрожали. Он потянулся и накрыл своей ладонью мои пальцы. Теперь уже все не важно.
