И слава Богу, откровенно говоря. Смешно я выглядел, когда бы силком оттягивал от своего паха девчонку, выставившую колечком губы, чтобы взять в рот то, что мужики старательно оберегают, но, обхватив свою мошну огромным кулаком, быстренько затаскивают туда же улыбающимся девчушкам, стоит последним пошло облизнуть надутые губища или, не дай бог, бросить застенчивый взгляд вниз. Мой бы отказ в минете стопроцентно вызвал подозрения, а так, я вроде молодцом. Правда, чувствую себя паршиво, словно использованный презерватив, как будто бы участвующий в сексуальной вакханалии, но захлебнувшийся отработанным белком.
— Что сегодня делаем? — поправляю аккуратный бантик. — Чем озаботишь этого работника?
— Ты… — Смирнова поворачивается и странно искривляет свое лицо.
Поплакать захотелось? Или очередную роль играет?
— Стоп, Ния! — поднимаю руку и выставляю ей под нос ладонь. — Ничего не было. Ясно?
— То есть?
— Ты не изменяла и не предавала. Чиста, как стеклышко…
— Что ты мелешь? — по-моему, весьма правдиво недоумевает.
Да неужели? Невдомек паршивке?
— Очевидный факт. Ты же спала со мной…
— При этом не встречалась с Егором, — ставит руки себе на пояс и вздергивает подбородок. — Что за…
Гордость, заносчивость, надменность или откровенный цинизм, вкупе с эмоциональной инвалидностью? Бедняга не отдает себе отчет в том, что натворила, когда устроила мини оргию со мной.
— Я этого не знаю, а болван, по всей видимости, и не узнает. И вот тебе мой дельный и бесплатный совет: не ляпай в его компании о том пари, на котором ты получила оргазм, когда этот Велихов обрабатывал тебя, если я не ошибаюсь пару-тройку раз.
— Ошибаешься! — визжит, обжигая взглядом.
— Тихо-тихо. Я пришел сюда работать, а не отношения с тобой выяснять. Мне все равно, что там с Егором в твоих грандиозных планах и на скупой повестке дня. Не приглашайте меня на ваши ванильные пятиминутки и утренние столовые планерки. Договорились?
— Хам!
Возможно! Но:
— Но все же я хотел бы не вспоминать определенные события. И поверь, — хмыкаю и окатываю Смирнову волной пренебрежения и ненависти, — ни один нормальный мужчина не захочет, чтобы его по-честному посвятили в подробности интимной жизни избранницы, с которой у него типа серьезные отношения.
— Типа?
— Хм, — приставляю указательный палец к верхней губе и ногтем поддеваю кончик своего носа. — Хм-хм, пожалуй.
— Что это за «хм-хм»? — Ния подходит ко мне и, задрав голову, пытается поймать мои глаза. — Смотри на меня, Буратино.
— Меня зовут Петр, — убрав ото рта руку, глухо рычу, акцентируя ее внимание на последнем слове, обозначающим мое имя. — Петр, Петя, Петенька, Петька…
— Хм…
— Не «хм»!
— Буратино! А все остальное под настроение.
— Считаешь, что вытянула счастливый билет? — подмигиваю.
— Ты о чем?
— Установим срок ваших отношений? Согласна?
— Пошел ты, — намеревается развернуться и уйти, но я успеваю поймать ее за локоть и подтащить к себе. — Что ты делаешь?
— Ты ведь в браке не заинтересована, Смирнова.
— Что?
И снова именительный падеж, но не винительный же, в самом деле.
— Желаешь еще одно пари? — вкрадчиво ей предлагаю.
— Пусти! — Тузик дергается, пытаясь освободиться и трусливо в торговый зал сбежать. — Ну? Велихов! — затем вдруг, похныкивая, произносит. — Пе-тя…
— Ваши отношения через парочку недель пойдут на спад. Рейтинг пары, подающей надежды, быстро скатится и достигнет дна, а очки, заработанные Егорычем, вероятно, вниманием и собачьими глазами, которыми он без конца пялится на тебя, как идиот на блажь, сгорят. Вернее так! — еще ближе приближаю ее к себе, заставляя выгнуться в спине и упереться животом мне в пах. — Он надоест тебе. Знаешь, почему? — подмигиваю и нездоровым взглядом всматриваюсь в лицо Смирновой. — Отвечай! — грубо дергаю ее, трясу, как куклу.
— Перестань, — всхлипывает, закрывает глаза и тяжело вздыхает. — Что с тобой? Ты такой…
— Знаешь, почему? — приближаю к ней свое лицо, утыкаюсь лбом в маленькую переносицу и давлю со всей силы, на которую еще способен, наклоняю Тузика, располагая ее тело параллельно полу. — Знаешь, знаешь? — шиплю.
— Нет! Нет! Нет! — пищит, кулачками упираясь в мою грудь. — Мне больно. Что ты делаешь?
— Он чересчур порядочный, Антония. Это сраный интеллигент в каком-то там колене. Егор воспитан по-другому. Он не Велихов и не Смирнова. Его фамилия Ланкевич, а Мантуров — укор отцу за то, что типа бросил мать. Хотя, хотя, хотя… Вы, стервы, во всем сами виноваты, но вы же нежные цветы, а у нас, у подлецов, чумазые и грубые рыла. Кто недоразвитых принимает во внимание, когда выслушивает обвинительную речь, таких наш справедливый суд признает недееспособными, а значит, неподсудными, но это не мешает вам стричь купоны, называя их моральными отступными или алиментами на содержание общего ребенка. Вы так страдали, когда жили со скотиной. Ладно уж, — злобно ухмыляюсь, — возьмем и этот грех на душу. Вы святые, святые… Матери наших детей и подруги жизни. Вы светочи в царстве вечной тьмы. Вы…
— Петя, перестань.
