– В девичью или в монастырь? Нет уж, лучше ты присмотришь за этой парочкой бедокуров.
– К слову, о бедокурах, – Илай тоже поднялся с диванчика и покрутил затекшими плечами, – придется идти искать этого олуха. Он в таком состоянии может дел наворотить.
Сестра потеребила длинную дымчатую косу, перевязанную простой белой лентой, и виновато отвела глаза.
– На твоем месте я бы сперва поискала на конюшне.
Пожелав ей по возможности спокойной ночи, Илай застегнул у горла плащ, натянул на уши треуголку, которую не посеял только чудом и усилиями бдительной Нормы, и вышел в ночь. Вотра встретила геммов торжественным снегопадом, хоть уже начался месяц седогладь, а там и весна не за горами.
У ворот конюшни управления слабо мигала лампада, но из-под приоткрытых створок свет не лился. Оно и понятно – геммам он не особо нужен, глаза сами подстраиваются как надо.
Казенные лошади не обратили на Илая никакого внимания, только пара всхрапнула флегматично. А чего им волноваться? Поступь его они знают, запах тоже, а что ночью пришел – так люди и вовсе странные по лошадиным меркам существа.
Прошел вглубь и взобрался по шаткой лестнице к лежанке Фундука. Норма не ошиблась: Лес был там. Свернувшись клубком между массивных лап кошкана, он укрылся плащом и зарылся лицом в мех. Фундук дернул ухом и вопросительно рыкнул, вальяжно растопырив кинжальные когти. Лес не пошевелился. Будь Илай кем-то другим, он бы, может, и купился на эту иллюзию сна, но он знал брата вот уже десять лет. Побелевшие пальцы, стиснутые на меху, и слишком редкие, наиграно мерные вздохи выдавали того с головой.
Сначала Илай хотел дружески пнуть его под зад и сказать, чтобы перестал придуриваться. Тоже еще удумал – ночевать на звериной подстилке. Им уже не по пятнадцать, чтобы убегать от проблем к кошкану! Он уже почти занес сапог, но что-то его остановило. Может, тень, пробежавшая по полускрытому лицу брата, а может, слова Нормы о том, что Илай чего-то упорно не понимает о Лесе и Диане. Фундук выжидательно вибрировал пушистым боком, таращась на гемма светящимися в потемках глазищами.
– Ты только не замерзни, – помолчав, произнес Илай. – Утром будет твоя очередь приглядывать за младшей.
И вышел вон.
Следующий день начался с катастрофы в исполнении Петра Архипыча. Верней, с его криков: «Катастрофа!»
Ночью Диана то и дело хныкала и стонала, а ее пальцы сводила жуткая судорога, будто она сжимала в каждой руке по невидимому камню, пытаясь их раздавить, так что Норма, которой за всю ночь удалось поспать всего пару часов, вскочила с постели, едва ли ощущая себя в здравом рассудке.
Через несколько мгновений в дверь спальни забарабанили. Накинув поверх сорочки вязаную шаль, Норма выглянула в коридор. Петр Архипыч метался меж дверей, потрясая кулаками.
– Что вы шумите? – сердитым шепотом осведомилась Норма. Ей не стоило говорить таким тоном, но она ничего не могла с собой поделать.
Оглянувшись и наконец заметив подчиненную, полицмейстер обхватил свою голову, на которой, казалось, прибавилось седых волос.
– Дорогая моя, это же катастрофа! Признавайтесь, что вы натворили?! К нам… то есть к вам там приехали! Приехали!..
– Кто? – не поняла Норма.
Из комнаты юношей вынырнул заспанный и слегка припухший ликом Илай. А за ним показался Лес – тот, напротив, осунулся, будто не смыкал глаз вовсе.
Ответить на простой вопрос Петр Архипыч не смог – издал какой-то невразумительный булькающий звук и вдруг вытянулся во фрунт, уставившись в противоположный конец коридора, туда, где лестница вела на первый этаж. Норма посмотрела туда же и сама потеряла дар речи.
Посреди вмиг ставшего жалким коридора стоял глиптик из приближенного круга самого Диаманта.
В круг глиптиков входило всего шестеро священников высочайшего ранга. Мало кто из Церкви мог похвастать, что видел хоть одного из них своими глазами и уж тем более говорил с ним. В бытность свою в учебке Норма встречала только одного, и только мельком – это был тот раз, когда Диана заболела своей странной болезнью, сенсорной перегрузкой. Тогда глиптик привел ее обратно, уже здоровой и в окулярах. В этот раз это тоже был он.
Осмотревшись по сторонам ничего не выражающим взглядом, глиптик прошествовал к застывшим геммам и помертвевшему полицмейстеру. Он был облачен в длинную белую рясу, на его плечах лежала тяжелая на вид епитрахиль, расшитая золотыми крыльями и очами, а длинную седую бороду стягивал витой шнур, делая ее похожей на кисть для иконописи.
Не говоря ни слова, глиптик степенно прошествовал к дверям, и Норма отскочила в сторону, одновременно склоняясь в поклоне. Глиптик приблизился к постели Дианы. Сестра лежала без движения, ее грудь мелко вздымалась в лихорадочном дыхании. Священник присел на край, взял ее руки в свои и принялся разминать скрюченные судорогой пальцы, одновременно считая пульс. Норма была уверена – тот трепещет, как у птахи.
– Ну-ну, – покачивал головой глиптик, – ну-ну… Бедное дитя.
