– Да там снега наверняка по маковку, до василька месяца не растает толком. А ундины, они теплолюбивые все, иначе в подобие спячки впадают.
– Но у нас полукровка, – возразила младшая. – А у реки его искать бы стали, это логично.
– В реке у него больше шансов скрыться, – упорствовал Никлас, – он не может не знать своих сильных сторон.
«А в заснеженном поле, что на востоке, его было бы видно, как на ладони», – про себя заключила Норма.
Она уже успела пожалеть, что оставила Болиголов на Илая. Это ведь ее прямая обязанность – опрашивать свидетелей. Что он там только наворотит? А они со следопытами встали на перепутье. Те соревновались в логике, раз за разом находя бреши в аргументах друг друга. Но Норма видела, в чем дело: Диана боялась снимать окуляры, а потому тянула время. То ли опасалась, что ей снова станет плохо, то ли что все равно ничего не уловит – ни слух, ни зрение, ни нюх не помогут, когда природа оставила такую подлянку да прошло время.
– Вот был бы ты ундином, которого разыскивают за убийство, – напирала Диана со всей присущей ей фамильярностью, – куда бы ты подался?
– В глушь, – не задумываясь ответил он.
– Неверно, – покачала пальцем Диана, – затеряться проще в многолюдном городе.
Никлас усмехнулся, но как-то печально:
– Эх ты, кулема. – Он беззлобно потрепал младшую по лохматой голове, а та вдруг позволила. – Ни ундину-полукровке, ни гемму в толпе не скрыться. И он это тоже знает, раз всю жизнь изгоем прожил. Думается мне, у него тайное укрытие есть, там он пока и пережидает. Для дальнего перехода нет ни сил, ни снаряжения – он же из ямы ускользнул. Но если у него там какие припасы есть, уйдет дальше очень скоро.
– А с чего вы это взяли? – осторожно уточнила Норма.
– Опыт подсказывает. – Никлас пожал плечами. – Видал такое не раз и не два, но то больше браконьеры да ворье так поступает. Единственно, что убежище у него должно быть ближе к реке, причем к верховьям, куда мало кто ходит.
Он не лгал, преступники на его памяти поступали именно так, но… Норме было стыдно за свои мысли, однако она знала, что предыдущие малахиты так мало ценились за слабый талант. В сестре же она была более чем уверена.
– Диана, – тихо обратилась к сестре она, – может, ты…
Та поняла и тут же надулась:
– Не хочу я снимать окуляры! И так справимся.
– Но мы потеряем бесценное время. Нас ждут в Вотре, – настаивала Норма, чувствуя себя при этом ужасным человеком со всех сторон. – Министр, Петр Архипыч, Катерина в плену…
Диана яростно засопела, обхватив себя за локти, а Никлас непонимающе переводил взгляд с одной на другую.
– Вы мне хоть поясните, что не так с этими окулярами? – попросил он.
Младшая шумно вздохнула и прикрыла глаза:
– Они притупляют мое восприятие, все чувства, кроме осязания и вкуса, но они у меня вполне обычные. В сложных случаях я их снимаю и…
Никлас оживился:
– Так сними. Я-то думал, у тебя глаза слабы.
– Вот еще! Мне без них… – она запнулась и покраснела, – плохо очень. Голова разламывается, кровь бурлит, а потом кошмары снятся. Про бездонное зеркало, – совсем тихо закончила Охотница.
Норма нахмурилась. О зеркале она от сестры, кажется, уже слышала, только было это давно, еще в учебке. Диана тем временем совсем распереживалась и стала расхаживать из стороны в сторону, протаптывая в мягком снегу подобие восьмерки. Никлас задумчиво почесал голову:
– Ну дела… И что теперь, откажешься от таланта?
Диана бросила на него полный обиды взгляд:
– Ни за что!
Задрав голову и придержав треуголку, чтоб не свалилась, Норма отметила, что солнце уже перевалило за полдень. Эдак они совсем ничего не успеют, придется двигаться по темноте. Если только они вообще начнут движение. Ей никогда не приходилось заставлять младшую делать что-то помимо уборки в девичьей спальне, а начинать не хотелось. Она уже была готова малодушно согласиться на первое же направление, даже если путь окажется тупиком, как Никлас вдруг выдал:
– Это как с нырянием.
Обе девушки непонимающе воззрились на урядника, лицо которого, кажется, посветлело от свежей мысли. Он продолжил:
– То, что ты описываешь, похоже на болезнь ныряльщика. Ты погружаешься в свои чувства, как в воду: ей нельзя дышать, а ты пытаешься. Но каждый раз, задерживая дыхание все на больший и больший срок, ты увеличиваешь объем своих легких, и нырять становится легче. А если не нырять и не всплывать резко, то и болезнь отступит.
– Но глиптик говорил…
– А глиптик знает, каково это – чувствовать больше, чем дозволено простым людям? – перебил он Диану. – Я тебе так скажу: они мало что о нас знают. Наши возможности ведомы лишь серафимам. И нам самим, если духу хватит, – и протянул раскрытую ладонь. – Если поплохеет, я отдам. Веришь?
Норма знала: он не лжет. Но решать было сестре.
Та долго и пристально смотрела на уездного Малахита, которого знала всего-то пару часов, взвешивая что-то в уме. Норма переступила с ноги на ногу – без движения пальцы ног начали коченеть.
Наконец Диана решилась:
– Я нырну.
