9 августа 1917 года.
Домой я прихожу уже поздно и застаю Хелену за кухонным столиком. Поставив локти на стол, она сжимает лицо обеими ладонями, словно стоит ей убрать руки, и оно рухнет не землю. Слез нет, но глаза у нее покраснели, будто она уже выплакалась и больше не может. Она выглядит точь-в-точь как женщины, которых я видел покидающими госпиталь в сопровождении двух санитаров с носилками, накрытыми белой простыней.
У Хелены трое братьев — двое служат, а один еще слишком юн для призыва, но, может, он только что записался волонтером. Это первое, что приходит мне в голову: сколько братьев у нее сейчас осталось?
Услышав хлопок двери, она подскакивает и смотрит на меня безумным взором.
— Что стряслось? — спрашиваю я.
Она обнимает меня.
— Я думала, вы это сделали — приняли эту работу или ушли навсегда.
Я обнимаю ее за плечи, и Хелена прячет лицо у меня на груди. Когда рыдания утихают, она поднимает на меня свои большие карие глаза, вопрошающие о чем-то, но расшифровать их вопрос я не в силах. Я целую ее в уста. Это голодный, отчаянный поцелуй — будто зверь впивается в добычу, за которой охотился весь день, пытаясь поддержать свои силы, впитывая жизненные соки, без которых ему погибель. Она такая хрупкая в моих объятиях, я тяну пальцы к ее блузке, нащупывая пуговицы, но она бьет меня по руке и делает шаг назад.
— Патрик, я не могу. Я еще… старомодна, во многих отношениях.
— Я могу подождать.
— Дело не в этом. Тут… ну… я бы хотела, чтобы вы познакомились с моим отцом. Со всей моей семьей.
— Я бы тоже очень этого хотел — познакомиться с ним, со всеми ними.
— Хорошо. До следующей недели я свободна от госпиталя. Я позвоню ему утром. Если это их устроит, мы можем отправиться дневным поездом.
— Давайте перенесем это на послезавтра. Мне нужно… Мне нужно кое-что получить.
— Очень хорошо.
— И еще одно, — я мучительно подыскиваю слова. Мне нужна работа, жалованье хотя бы за пару-тройку недель, и тогда у меня все устроено. — Насчет работы… я вообще-то посмотрел, и она, гм, может оказаться не столь уж и опасной…
Выражение ее черт стремительно меняется, изобразив нечто среднее между тревогой и негодованием, будто я дал ей пощечину.
— Я не могу. Я не буду. Ждать каждый день, гадая, вернетесь ли вы домой. Я не смогу так жить.
— Это все, что у меня есть, Хелена. Я искушен лишь в этом. Больше я ничего не умею.
— Не поверю этому ни на секунду. Мужчины начинают сызнова то и дело.
— И я начну, клянусь вам. Шесть недель — вот и все, что мне нужно, и я выброшу полотенце на ринг. Война к тому времени может закончиться, и сюда привезут новую бригаду, а вы отбудете отсюда, и мне нужно будет… Мне нужны деньги для… для того, чтобы сделать приуготовления.
— Приуготовления можно сделать без денег. У меня есть…
— Не может быть и речи.
— Если вы погибнете в этой шахте, мне нипочем этого не пережить. Сможете вы с этим мириться?
— Горное дело куда менее опасно, когда люди не бросают бомбы друг другу на головы.
— А если над головой у вас целый океан? Целая Гибралтарская бухта у вас над головой. И вся эта вода постоянно давит на эти тоннели. Как вы вообще выберетесь, если они обрушатся? Это самоубийство.
— Наступление моря можно увидеть.
— Как?
— Скалы потеют, — поясняю я.
— Извините, Патрик, я не могу. — Выражение ее глаз говорит, что это не притворство.
Некоторые решения принимать легко.
— Тогда решено. Я скажу им «нет».
Мы снова целуемся, и я крепко обнимаю ее.
