— 2 дня спустя –
Я прихожу в себя в другом месте, похожем на загородный коттедж — судя по ароматам и тому, как солнце вливается в распахнутое окно. Это светлая спальня, декорированная, как это сделала бы женщина, — с безделушками и пустячками, которые так нравятся женщинам и которые мужчины нипочем не замечают, разве что в подобные моменты.
А вот и она сама — читает в уголке, тихо покачиваясь в ожидании. Будто шестым чувством она мгновенно узнает, что я пробудился. Бережно, будто фарфоровую вещицу, кладет книгу и подходит к постели.
— Здравствуйте, майор. — Она бросает тревожный взгляд на мою ногу. — Вас снова пришлось оперировать.
Теперь я замечаю свою ногу. Она перевязана, стала толстенной, вдвое против обычного. Когда меня вытащили, то грозились вовсе отнять ее. «Вы еще поблагодарите нас впоследствии. Вы должны верить нам, старина. Представляется ужасно, но оно к лучшему. На родине вы не будете одиноки, я уж вам гарантирую; толпы юнцов, вернувшихся с войны, будут разгуливать туда-сюда на жестяных ногах, попадаясь на каждом шагу, толкую я вам…»
Я пытаюсь наклониться вперед, чтобы взглянуть, но боль перехватывает меня на подъеме, снова швыряя навзничь.
— Она на месте. Я настояла, чтобы вашу волю почтили. Но пришлось убрать немало тканей. Сказали, они были инфицированы и никогда бы не исцелились. Госпиталь — рассадник микробов, и потом… — Она сглатывает ком в горле. — Сказали, что вы проведете в постели два месяца.
— А те люди?
— Полагают, что дезертиры. Будет расследование, но… чисто формальное, как я разумею.
Теперь я вижу на столе белую бутылку — точь-в-точь как в госпитале. Но мешкаю, понимая, что она меня видит.
— Можете забрать ее отсюда.
Если я начну снова, то уж никогда не остановлюсь. Я знаю, куда ведет эта дорожка.
Ступив вперед, девушка поспешно хватает бутылку, будто та вот-вот свалится со стола.
Как же ее зовут? Боже, последний месяц слился для меня в размытую пелену, навеянные опиумом и алкоголем сновидения, кошмар. Барнс? Барретт? Барнетт?
— Вы голодны? — Она стоит, прижимая бутылку к груди одной рукой, а другой оправляя платье. Может, дело в наркотике, а может, я так давно был без пищи, что не испытываю ни малейшего желания поесть.
— Голоден как волк, — говорю я.
— Всего минуточку, — она уже на полпути к двери.
— Сестра… это…
Остановившись, она оглядывается — быть может, чуточку огорченно.
— Бартон. Хелена Бартон.
Двадцать минут спустя я обоняю кукурузный хлеб, фасоль пинто и деревенскую ветчину. Такого дивного аромата я не вдыхал ни разу в жизни. К собственному изумлению, за вечер съедаю три тарелки. Все-таки я был голоден.
