В 1980-м Роберт Грэм[752], предприниматель-миллионер, разработавший ударопрочные солнцезащитные очки, основал в Калифорнии банк спермы, где хранился бы генетический материал мужчин исключительно «высшего интеллектуального калибра», и его могли бы использовать для оплодотворения исключительно здоровых и умных женщин. Названный Репозиторием для выбора зародышей, банк выискивал сперму нобелевских лауреатов по всему миру. Физик Уильям Брэдфорд Шокли[753], изобретатель кремниевого транзистора, был одним из немногих ученых, согласившихся на донорство. Пожалуй, предсказуемо Грэм позаботился о сохранении собственной спермы в этом банке – под предлогом того, что он «
Хотя грэмовский «банк спермы гениев» высмеивали, а потом и вовсе закрыли, некоторые ученые одобряли изначально продвигаемые им идеи «выбора зародышевых клеток», наделяющие людей свободой выбирать генетические детерминанты своего потомства. Банк спермы избранных генетических гениев был явно сыроватой идеей – однако, с другой стороны, отбор «генов гениев» в сперме казался абсолютно здравой перспективой.
Вот только как отбирать сперматозоиды (или яйцеклетки), несущие в себе специфические улучшенные генотипы? Можно ли внести в геном человека новый наследственный материал? Хотя тогда еще не были прорисованы четкие контуры технологии позитивной евгеники, некоторые ученые видели в этом лишь техническое препятствие, устранимое в ближайшем будущем. В рядах проповедников позитивной евгеники громко звучали голоса биологов-эволюционистов Эрнста Майра и Джулиана Хаксли, генетика Германа Мёллера, популяционного биолога Джеймса Кроу. До рождения евгеники единственным механизмом селекции благоприятных человеческих генотипов был естественный отбор, управляемый жестокой логикой Мальтуса и Дарвина – борьбой за выживание и медленным, утомительным закреплением позиций выживших. Естественный отбор, как писал Кроу[756], свиреп, нелеп и неэффективен. Искусственный же отбор генов и манипуляции с ними, напротив, могут опираться на «здоровье, развитие ума или счастье». Движение поддержали ученые, интеллектуалы, писатели и философы. Фрэнсис Крик, как и Джеймс Уотсон, решительно выступал за неоевгенику. Джеймс Шеннон, директор Национальных институтов здоровья, заявил Конгрессу США, что генетический скрининг – это предмет не только «морального долга представителей медицинской профессии[757], но и серьезной социальной ответственности».
Поскольку неоевгеника набирала интернациональную популярность, ее основатели отважно пытались разорвать ассоциации нового движения с его неприглядным прошлым, а конкретно – уничтожить призрак нацистской евгеники. Они утверждали, что немецкая евгеника низверглась в бездну нацистских ужасов из-за двух критических ошибок: научной безграмотности и политической нелегитимности. Лженауку использовали для поддержки лжегосударства, а лжегосударство, в свою очередь, пестовало лженауку. Новые евгеники собирались обойти эти ловушки за счет приверженности двум магнетическим ценностям – научной точности и свободы выбора.
Научная точность гарантировала бы, что пороки нацистской евгеники не инфицируют новую систему. Генотипы оценивали бы объективно, без помех или предписаний со стороны государства, исключительно на основе строгих научных критериев. Возможность выбора сохранялась бы на каждом этапе, что гарантировало бы полную свободу принятия решений в рамках евгенической селекции – как относительно пренатальной диагностики, так и относительно абортов.
