– Оу! – вдруг воскликнула Катя, отнимая лорнет от лица. – Главный экспонат с выставки Ван Гога убежал37!
– Чего, где?
Катя взяла его за подбородок и подвела к своему лорнету.
– Видишь? – спросила она, задавая направление. – Девушка на втором ряду рядом с каким-то дедом?
Дима тщетно вглядывался в разношерстную толпу. Тогда Катя отложила лорнет и достала айфон. Включив камеру, она на глазах Димы приближала изображение, пока во весь экран не появились две большие груди, упирающиеся в декольте.
– Ты серьезно? Мы сидим в Большом театре и пялимся на чьи-то сиськи?
– Не переживай, – отмахнулась Катя, щелкая по кнопке, чтобы сделать снимок. – Мы на третьем ярусе, здесь такое можно. Пониже пришлось бы делать вид, что мы интеллигенты.
Дима взял лорнет и снова нашел эту девушку. Она была очень симпатичная в своем тонком платье на бретельках, сидевшая, чуть изогнувшись, ровно так, чтобы зрители правого сектора видели ее грудь вперед ее лица. Чем-то она даже напоминала Катю, хотя Дима находил, что для такого изящного тела челюсть у нее слишком тяжелая.
Заметив, что Катя все еще рассматривает новую фотографию, Дима накрыл экран рукой.
– Дались тебе ее сиськи.
Катя подняла на него насмешливый взгляд.
– Я человек простой, знаешь ли. Когда мне показывают сиськи – я с удовольствием смотрю на сиськи. Мы же все-таки в театре. Смотрю на то, что показывают, – что в этом такого?
Они смотрели друг на друга: один с вызовом, другой в недоумении. Катя и Дима снова посмотрели в ту сторону, где сидела девушка в черном вечернем платье на бретельках с глубоким декольте, мягкой складкой очерчивающим грудь. Сложно было найти человека, который не назвал бы это декольте соблазнительным. Грудь девушки мягко накатывалась на ткань, упруго наваливаясь на край платья и сжимая в своей складке плоский серебряный кулон. Ее полнота изящно сочеталась с округлостью выдающихся ключиц.
– Ты смотришь на женщин, как на мясо, – не сдержался Дима.
– Только на тех, кто ведет себя, как мясо, и одевается, как мясо.
– Слышу свои же слова.
– Я никогда не говорила ничего против. Но тебе стоило бы быть сдержаннее, ты же все-таки мужчина. Разве тебе не жаль женщину хотя бы за то, что она родилась женщиной? Слабой, нервной, чувствительной, ущемленной.
– Почему ущемленной?
Катя немного отодвинулась от него.
– Посмотри на меня, – предложила она, скользнув рукой по шее с ниткой бриллиантов. – Что на мне надето? Обтягивающее платье – чтобы оно смотрелось так хорошо, мне нельзя было есть и пить за три часа до выхода. Туфли на каблуке, из-за которых у меня уже свело ноги. Аккуратная сумочка Prada, в которую даже телефон помещается с трудом.
– Могла бы одеться по-другому, – пожал плечами Дима. Ему тоже было не очень удобно в костюме.
– Могла бы, – легко согласилась Кожухова. – Но тогда бы ты пялился на сиськи той девки, а не на меня, верно? Ты ведь сначала ее даже и не заметил.
– Мир бы не рухнул, если бы я немного посмотрел по сторонам.
– Мне было бы неприятно. И не потому, что мне не все равно, куда ты там смотришь. А потому что я хочу знать, что я лучше любой, кого ты увидишь. Видишь, я несамодостаточна, когда дело касается других особей моего пола. Я ревную к ним, даже когда тебе они безразличны.
Катя глубоко вздохнула и кинула еще один взгляд в сторону девушки.
Свет приглушили. Раздалась знакомая просьба выключить телефоны, и Катя лично проконтролировала, чтобы Дима поставил его хотя бы на беззвучный режим. Прошло еще пару минут. Выход дирижера поприветствовали громкими аплодисментами. Заиграл проигрыш.
Когда заиграл выход мышиного короля, Катя почувствовала скользящее прикосновение к обнаженной в разрезе платья коже. Дима едва касался ее костяшками пальцев. Она улыбнулась и, не отрывая глаза от лорнета, закинула ногу на ногу, зажимая его руку вместе с тканью между голых бедер.
– Я же сказала, – чуть слышно шепнула она, смотря темными глазами поверх лорнета. – Мы на третьем ярусе.
Однако когда его рука поднялась выше, Катя сильно сжала его запястье, впиваясь маникюром в самую кость.
– Не настолько.
В сущности, для того, чтобы что-то любить, не нужно хорошо в этом разбираться, достаточно лишь душевного отклика. Однако чтобы о чем-то судить, стоит поднабраться опыта. Катя не была сильна в теории искусств, поэтому на антракте не стала пускаться в замечания о том, дотягивает ли балерина ногу в сольных выступлениях. Она просто глубоко вздохнула и, не отрывая взгляда от уже закрывшейся сцены, произнесла:
– Всегда смотрю и думаю – каким ещё языком может говорить балет, если не русским?
– Это значит, что тебе понравилось?
– Меня даже возмущает этот вопрос, – Катя прищелкнула языком. – Это «Щелкунчик» Чайковского в постановке Григоровича. Конечно, мне нравится! Хотя я и не люблю все то, что доступно массовой аудитории, я не могу не признавать, что «Щелкунчик» в том виде, который показали нам сейчас, – шедевр мировой классики.
Дима чувствовал в ее словах сквозившее «но».
– Но, – призналась Катя, – «Лебединое озеро» я люблю куда больше. В нем нет этой аляповатости и мешанины.
Она встала и протянула ему руку.