Петя взял на себя роль воспитателя. Не сказать, чтобы он сам не ругался, но Диме запрещал. Это был запрет из разряда «до восемнадцати», куда входило: не пить, не курить, баб не водить, матом не ругаться. Сам Петя этих правил не придерживался, и время от времени приводил кого-нибудь легкодоступного. Он сбрасывал сообщение на простенькую Димину Nokia, и тот закрывался в своей комнате, создавая видимость того, что в квартире больше никого нет, а выползал только тогда, когда женщина уходила (на ночь Петя никогда никому не позволял остаться, боясь чем-то ущемить Диму). Они никогда не обсуждали между собой этот аспект их совместной жизни: Пете, наверное, было неловко, а Дима к этому определенно не стремился.
Единственное, что Дима однажды все-таки спросил, было:
– У тебя есть девушка?
Он был неуверен, что Петя приводил разных женщин (те, кого он видел, казались ему одинаковыми).
– Неа. Слишком муторно.
Петя не стал объяснять, что он имел в виду, и Дима понял это по-своему.
Дима не ненавидел женщин. Но то, что его мать раболепно потакала всем желаниям его отца и приносила сына в жертву каждый раз, когда своим нюхом охотничьей собаки ощущала сжатое в воздухе напряжение, сильно сдвинуло его вектор понимания жизни. Он жил с женщиной, своим страдальческим выражением лица похожей на Богородицу, и даже в терпении, с которым она наблюдала за тем, как его избивают, проскальзывало что-то нерукотворное; он безропотно сносил жестокость со стороны мужчины, чья разнузданность и алкоголизм сделали его тираном. Сюжет, по которому шла жизнь Димы, не был исключительным: по немногим каналам, которые показывал старенький телевизор, лишь чудом сохранившийся в их квартире, из раза в раз крутили похожие истории. Дима начал думать, что мир такой и есть, – жестокий, порочный, потребительский – и то, как легко Петя цеплял женщин на одну ночь, не разуверяло его.
– Почему ты трахаешься со всеми подряд? – спросил как-то Дима. Он долго вынашивал этот вопрос и осмелился задать его лишь к семнадцати годам.
Петя, имевший два места дислокации в квартире: либо перед телевизором, либо за компьютером, и, не изменяя этому правилу, сидевший на диване, поперхнулся от неожиданности и едва не выронил стакан из рук, хотя он-то считал, что привык к Диминой прямолинейности.
– А ты за словом в карман не полезешь, да, малой? – посмеиваясь, спросил он.
– Не делай вид, что это для тебя открытие. Так что? Почему?
– Это сложно объяснить. Пожалуй, даже я сам не особенно понимаю.
Петя мог бы сказать тривиальное: «Мне так удобно», и Дима бы больше никогда не спросил, но он чувствовал за этим вопросом куда больше смысла, чем тот в него вкладывал. Терехов отключил звук телевизора, оставив его мерцать быстро сменяющимися кадрами рекламы, и повернулся к Диме, подыскивая правильные слова.
С этим ребенком всегда было непросто говорить. С детских лет у Димы были пугающе серьезные глаза, – такие, которые, казалось, видят тебя насквозь, – и Петя старался быть предельно честным, отвечая на его вопросы, зная, что о многих вещах никто другой ему не расскажет. Однако его косноязычие, в той или иной степени присущее всем, кто не читал ничего, кроме технической литературы, оказывало ему плохую услугу: Петя плохо разбирался в людях и в себе самом, а потому и мысли свои выразить правильно не умел, и постоянно ощущал, будто сказанное им было не до конца правдой, и не достигало Димы – так неверно записанный код никогда не запустит алгоритма, отделяющего зерна от плевел.
– Думаю, это потому, что я пока еще не готов к серьезным отношениям, – Петя дернул плечом, как делал всегда, когда чувствовал себя смущенным. – Ну там, знаешь, семья, дети, подгузники. Я для себя-то не жил никогда, всегда в семье, всегда для семьи, а для меня – ничего, я ведь старший. То же самое будет с браком. Всегда для семьи, – для супруги, для ребенка, для тещи и тестя – а для себя – ничего, я ведь мужик, глава семьи.
– То есть ты вообще семью не хочешь?
– Нет, нет! Конечно, нет! Я люблю детей, обожаю женщин. Может показаться, что домашние дела даются мне легко, но я все-таки ненавижу ими заниматься и с удовольствием спихнул бы их на супругу.
Дима косо посмотрел на Петю, приподняв брови в выражении холодного скепсиса, граничащего с презрением.
– У тебя в яичнице пепел от сигарет остается, и стрелки на брюках не выглажены, о каких домашних делах ты говоришь?
– Это яичница с дымком!
– Ты еще как-то пытаешься это оправдать? Серьезно?
Они рассмеялись. Петя притянул Диму к себе и взлохматил его макушку, как постоянно делал это с Игорем. Казалось, что он и Диму воспринимает как своего младшего брата.
– Ты волнуешься, что всегда будешь один?
– Люди – не панацея от одиночества.