Я б и сам полез, да здоровье не позволяет. Нельзя мне. Ревматизм у меня, колени болят, того и гляди со ступенек грохнусь. Ильича тем более нельзя, он – человек заслуженный. А коли случись чего? Ежели сам зомбей станет? Это ж всем профкомом собираться, всех почестей лишать его. И грамоты почетной – в первую очередь. Потому что грамоты, тем более – почетные, полагаются только людям приличным, а приличные люди зомбями не оборачиваются. Вон, на того же Тоху погляди. Вел бы себя, как добрый человек, скидывался бы на флакончик и лечился б народными средствами, а не пилюлями – так в жизни б не зомбировался.
Лесника тоже жалко в подпол засылать. Он и так, при жизни, от жены своей натерпелся, чтобы и после смерти на нее глазеть. Да и самогонка у него больно уж вкусная получается. Нет, такими людьми не рискуют! И не жмот какой-нибудь, на стол задарма накрыл! Хорошего человека издалека видно. Я таких за версту чую. Чуйка у меня.
Не веришь? Вот те крест! Верка моя вот давеча лампочку заменить попросила. Я табуретку взял, под люстрой поставил, а она шатается. Одна ножка короче остальных трех. Я тогда еще сразу подумал – нет, не к добру это. Что-нибудь непременно случится! И что ты думаешь? Случилось ведь! Как чувствовал! Только на табурет забрался, старую лампочку вывернуть не успел – так как грохнулся! Думал – все, костей не соберу! Хорошо еще, что прямо на Верку грохнулся. А она у меня баба справная, мягкая.
Короче, решили мы Кольку в погреб заслать. Он, как-никак, в десантуре служил. И самый молодой из нас. Правда, что плохо, мозгов в нем – полная голова, даже, порой, вываливается, что не помещается. А мозги, если кто не знал, для зомбей – самый деликатес! Вот как для нас картофельные вареники со сметаной – вот так для зомбей мозги, но с большой разницей. Когда ты вареники ешь – они в зомбей не превращаются. А когда мертвяк из человека мозги есть – тому в зомби прямая дорога. Потому что не может человек человеком остаться, когда в нем граммульки мозгов нету.
– Постой, – говорит лесник. – Я ружье тебе дам. Ты, ежели чего, стреляй в нее, не боись. Все равно теперь в хозяйстве от нее проку никакого нету – не жалко. Я б и сам застрелил, чтоб не мучилась, как в старые времена было принято, да рука не поднимается, сколько лет прожили вместе.
Тут и я решил мыслями блеснуть, показать, что тоже не дурак, кое-чего в зомбях понимаю.
– Нужно, – говорю, – грязью вымазаться. Так его никакая зомбя не разглядит! Я такое в кино видел, там мужик так на рептилоида охотился. А что на рептилоидах работает – то и мертвяку сгодиться.
– Видел я это кино, – Степен Ильич поддакивает. – Только кино то старое было, еще при Горбачеве снятое. В том кино плохому не научат. Это сейчас в кино никакой пользы нету, срам один, хоть до дыр засмотри телевизер – ничего путного оттудова не вынесешь. Только тогда такая грязь была, какой сейчас и не делают. Сейчас и не грязь вовсе, а так – название одно. Жиже детского поносу.
– Так у меня и грязи-то дома нету, – лесник говорит. – Не держу. Вы б раньше весточку кинули, что за книгой приедете – я б запас сделал. Самогонки – хоть залейся, этого добра у меня всегда впрок припасено. А грязи – ни капли. Правда, вот, золы есть полная печка. Может, сгодится?
Покумекали мы опять и решили, что зола тоже сгодится. Не за просто же так печка золу делает! Все, что в печи делается – из того всего польза. Хоть пироги, хоть картошка вареная. Да хоть самогон возьми тот же – вещь крайне нужная. Стало быть, от золы тоже польза должна быть.
Измазали мы всего Коляна той золой с головы до ног. Черный стал, как Уголек. Псина та, что во дворе у тестей живет, я уже сто раз тебе рассказывал. Страшный, как черт! Был бы я зомбей – сам бы испугался. Лесник ружжо ему дал, Колян еще стакан замахнул для храбрости и в подпол полез.
Я со сковородой рядом встал, чтобы по голове зомбю огреть, если в наружу полезет, Ильич табуретом вооружился. А лесник крючок с крышки откинул и подальше отскочил, чтобы не зашибли его, ежели вдруг чего.
Нет, тихо все. Не лезет оттудова жена его. И притаилась как-то. Стало быть, все мы правильно сделали, что Коляна золой измазали – не может его зомбя разглядеть.
– Давай, – говорю, – Колян, с Богом. Ты, главное, кричи погромче, чего случись, чтобы мы крышку обратно захлопнуть успели.
– Не боитесь, – отвечает, – я в десантуре и не таких клал. Порву мертвяка, как Тузик – грелку!
И начал осторожно так по ступенькам спускаться. Вскоре совсем весь, с головой, в погреб спустился. Не видать ничего. В погребе ж темно! И Коляна мы сажей измазали. Слышно только – возится там чего-то.
– Вот же я балбес, – лесник говорит. – Мы ж за успех предприятия так и не выпили!
Оно и верно! Как же Колян Микрономикон найдет, пока мы не выпили, чтобы он его нашел? Ни одно доброе дело не может случиться без того, чтобы за него не выпили! Вот оттого мы и пьем столько, что много добрых дел делаем. Творили б гадости всякие – за то никто б не пил! А за хорошее дело и выпить не грех!