– Эх, дурья твоя башка, – Ильич говорит. – Чуть парня не сгубили! Неси поскорее, пока непоправимого не произошло чего!
Накаркал Степан Ильич. Как есть – накаркал! Только произнес он слова эти правильные, как из подпола голова вылезла. Седая и лысая одновременно, на длинной шее, что у гуся, а на глазах – бельма. Сразу понятно – зомбячья голова.
– Что ж, – говорит, – ты так поступаешь, муженек мой любимый! Я только-только помереть успела, а ты уже шалман навел, сидите тут, квасите! Скоро, небось, к Люське побежишь! Ох, чуяло мое сердце, что помирать не стоило!
Тут вдруг голова оленья, что на стене висела, как заржет! Как захохочет!
– А чего, – говорит, – ты думала? Все мужики такие. Мой-то, видать, тоже по бабам пошел, как только меня охотники подстрелили. Дурак потому что! Так и не догадался, откуда у него такие большие рога выросли!
– А вот это – не надо, – лесник отвечает. – Рога у него оттого такие большие выросли, что не рога это вовсе. Это я в него вишневой косточкой из ружжа бахнул, вот и выросло у оленя на голове вишневое дерево. Я уж хотел по тебе пельменем замороженным бахнуть, чтобы у тебя на голове пельменное дерево выросло, чтобы самому не маяться, пельмени не стряпать. Только пельмень в ружжо не помещается. Равиоли помещаются, а наш, исконный пельмень – не помещается. Только на что мне равиоли, коли они – те же пельмени, но все равно – не пельмени?
– Ох, бабоньки, – косулья голова заговорила. – А у меня всю жисть все мужики – сплошь козлы! Сама не понимаю, как меня так угораздило. Давайте, хоть этих забодаем, чтобы не так обидно было!
– Давайте, – лесника жена говорит, – только рогов у меня нету, так что вы бодайте, а я кусать буду!
Вот ведь что бывает, когда за хорошее дело выпить забываешь! Чертовщина всякая случается. А если б лесник ушами не хлопнул – сейчас бы уже все хорошо было, никто б нас покусать или забодать не попытался бы! Да чего уж там говорить – сам я тоже хорош, такую традицию позабыл! А вот Ильичу такое не простительно! Он – человек почетный, заслуженный, должен был за всех подумать! Видать, к старости из ума выживать начал.
Это ж как нам повезло, что кто-то придумал в древности головы к стенам на саморезы приколачивать! Вот если б гвоздями прикручивали – нам бы совсем худо было! На гвоздях ведь резьбы нету, хоть его вправо вертай, хоть влево – все одно, в жизни держать не будет! А вот саморезы вколачивать – совсем другое дело! У них в спиральках сила особенная, держащая. Как в клею "Моменте", только шибче.
Олень с косулей пыжатся, а оторваться никак не могут. И орали они, и кричали – ничего не помогает. Так бы накинулись все втроем на нас – худо было бы. А так нас трое на одну зомбю. Да разве ж три здоровых мужика с одной бабой не справятся? Тем более – с мертвой. Я ее сковородой колошматю, Ильич – табуретом, а лесник подсказывает, куда лучше бить, чтоб ей больнее было. Они ж сколько лет женаты были, ему виднее!
Та башкой своей на шее гусиной туда-сюда водит, зубами клацает, а кусить не может. Если б те двое, что на стенах висят, нас разговорами не отвлекали, давно б одолели одну бабешку-то. Нет, знай, надрываются, не успокаиваются:
– Да вы бить не умеете, мой муж-олень копытом сильнее в глаз бил!
– Каши мало ели, проку от вас, мужиков, никакого!
Взмокли все, сами как гуси, хоть выжимай. Как вдруг как бахнуло! И еще раз как грохнуло! Я уж думал – все, изба рушится. Задел кто-то центровой брус, на котором весь дом держался. Это почему раньше дома без единого гвоздя так строили, что до сих пор стоят? Все от того, что люди знающие были! Они центровой брус, на которое все напруга приходится, подальше прятали, чтобы никто не дотянулся. А ты как думал? Семь раз отмерь – пригодится воды напиться! То сейчас из бетона строят, без всякого центрового бруса. Оттого и дома от малого чиха как домино складываются.
А как у зомби голова отвалилась вместе с шеей – тут-то мы и поняли. Колян из подвала возвращается! Вот где моща-то! Это ж он из ружбанки по жене лесничьей зарядил!
Выходит такой, морда – черная, как у дикаря из племени Тумба-Юмба, лыбится весь, как Киркоров, и книгу с собой тащит. Тот самый Микрономикон. Большая такая книга, толстая, как кирпич. Только ведь большая – не значит, что умная! Вон, Димка тот же. Здоровый кабан, жирный, а дурак дураком. Если б ум размером измерялся – умней слона никого не было бы. И сейчас не слоны бы в цирке выступали, а мы – в их, слоновьем, цирке на головах стояли, а они б нам ушами хлопали.
Ум температурой ушей измеряется. Недаром ведь говорят – дурак, мол, и уши у тебя холодные. Ты у слона-то ухи видел? Это ж сколько горючки в себя влить нужно, чтоб такие уши прогреть! Зато у меня, как накачу, уши так и горят. Красные становятся, как два рака! Я, может, оттого и пью, чтоб умнее казаться!
Такую книгу даже Ильич отметил.