– Хорошая, – говорит, – книга, сразу видно – по науке сделана. Не то, что сейчас, на папиросной бумаге печатают. Эта на особливой бумаге сделана, на папирусной, по древней технологии, по какой из фараонов мумии делали. Чтобы все надежно было, на века!
Да я только книгу-то открыл, так сразу и понял, отчего она Микрономиконом зовется. Оттого, что написана она микрописью. Буквочки все мелкие, как блохи. Без очков ничего не разобрать! А я свои, как назло, дома оставил! Я ж за книгой сюда приехал, а не микропись читать всякую!
Хорошо еще, что у Степана Ильича очки с собой оказались. Он – человек заслуженный, предусмотрительный, жисть пожил. Не зря грамотой отмечен! Ильич очки еще с детства носить начал, чтобы умнее казаться. Встречают-то человека по одеже. Вот как увидят, что у человека на носу очки напялены – сразу поймут, что человек тот ума недюжинного. Тут, главное, если очки просто так напялил – сидеть и помалкивать, чтобы умнее казаться.
– Тю! – Ильич говорит. – Да тут листы выдраны! Нужных-то нам страниц, с самого заду, с нужными заклинаниями-то и нету!
– Так я вам сразу говорил, – лесник отвечает. – Я ж эту книгу не читать приволок, а чтобы в хозяйстве польза была. Там, с конца-то, листы и вырвал, чтобы после горшка применить по назначению. Только бумага жесткой оказалась, никакого с нее проку. Так и лежат они в сортире, на двери, за дощечку заткнуты.
– А что, – Колян вопрошает, – далеко твой сортир-то?
– Ты, – говорит, – думай, когда говоришь чего. Вроде, здоровый лоб, а дурак дураком! Какой балбес сортир далеко от дома ставить будет? А коли прихватит? Успеть же добежать нужно! Так что не далеко. Но и близко строить никто не будет. Чтобы не воняло сильно. Так что сортир мой и не далеко, и не близко. А так, чтобы в самый раз.
– Ты, – говорит Ильич, – мозги нам не канифоль. Тут и без тебя головняков столько, что голова вот-вот взорвется. Точнее говори, где твой сортир!
– Точнее говорю, – лесник отвечает. – Вон тама, сразу подле околицы. Иди по тропинке из желтого кирпича, никуда не сворачивай – не ошибешься. Только ночью туда опасно ходить – мертвяки бродят. А может и того хуже – навернешься впотьмах, да как грохнешься! Так что я в тот сортир по ночам не хожу. Или терплю до утра, или, ежели совсем прихватило – за угол дома хожу. А в сортир только по-светлу.
И тут головы на стенах как заржали! Знают ведь, собаки, что нам не с руки до светла дожидаться! Знают, что Тоха в полночь за душами нашими явится. Ржут, как кони, прямо вся изба трясется.
Колян не сдержался, да как грохнул из ружжа. Сперва в одну, затем – в другую. Одни рога на стенах висеть остались и никаких голов. Тишина зато стала. А то нигде рабочему человеку отдыху нету, даже в избушке посередь леса. Везде то соседи достают, то мертвяки.
– Вот теперича, – лесник говорит, – и выпить не грех!
А чего бы и нет? В приятной компании всегда выпить не грех, тем более, когда есть за что! Троих мертвяков победили, да сколько еще там, по пути, пока сюда добрались! Их же надобно не просто на тот свет спровадить, но и, как полагается – помянуть каждого. А ежели не помянуть, как полагается, того и гляди, как Тоха, во снах являться начнут, душу в шашки выигрывать.
Только Колян за табуреткой потянулся, чтобы поднять ее, которой Ильич зомбю бил, как заревел, как белуга. У меня прямо вся душа в пятки ушла. Вся, без остатка.
Зомбя, как оказалось, которая лесникова баба, не вся сдохла, а только на куски разлетелась. Вот голова той зомби Коляну в руку зубами и вцепилась. Колян орет, рукой трясет, зомбю стряхнуть пытается. А зомбя крепко уцепилась, только орать не может, оттого, что рот Коляновой рукой занят. Зато глазами во все стороны зыркает.
Я зомбячью голову за волосы ухватил, на себя тяну, Степан Ильич за меня тянет, а Колян – в обратную сторону. Но, как говорится, гусь свинье – что об стену горох. Так дюже лесникова жена в Колянову руку впилась, что ничто ее отодрать не может, хоть ты тресни! У Коляна уж дух весь вышел, столько орать-то, только шипит, как змей, да глазами вращает.
– Эх, – говорил лесник, – плохо вы, мужики, баб знаете. Смотрите, как нужно!
Занавеску на окне схватил, да как сморкнул в нее со всей дури! Ой, что тут началось!
– Ты чего творишь, ирод неблагодарный, – жена его мертвая запричитала, – я ж только давеча занавески постирала!
А не может же такого случиться, чтобы человек одновременно и говорил, и кушал при этом! Потому что некрасиво это – с набитым ртом разговаривать. Нас детства этому учат. Для того тосты и были придуманы, чтобы и выпить можно было, и закусить, и поговорить при этом, пока тост сказываешь.
Выпустила зомбя руку Коляновскую из пасти своей мертвяковской! Я от неожиданности прямо как стоял – вот так, стоя, на жопу и приземлился. Эта все не унимается, причитает, как занавески стирала да гладила, а сам лесник только перед телевизерем на диване валяется, палец о палец ударить не может.
– Ох, – говорит, – живая достала меня до самых печенок. Думал, как помрет – тогда отдохну. Угораздило же ее после смерти упырем обернуться!