А тем временем волна интриг поднималась все выше. В городе еще кое-где рвались снаряды, ручные гранаты, спонтанно возникали перестрелки, а подчиненные, глубоко возмущаясь, доставили Деникину расклеенное по всему городу воззвание за подписью генерала Букретова, председателя Екатеринодарской тайной военной организации, объявившейся лишь
Кубанские правители, охваченные амбициями, тогда, что называется, помешались на вопросе об очередности въезда в Екатеринодар. Как потом оказалось, они обращались за поддержкой и к Алексееву. Позднее Деникин прочитал отчет секретного заседания Кубанской законодательной рады от 12 марта 1919 г., немало подивившись его содержанию. В частности, в докладе Н. С. Рябовола (1883–1919), ее председателя, говорилось: «Когда после взятия Екатеринодара атаман и председатель рады были с визитом у Алексеева (в Тихорецкой), тот определенно заявил, что атаман и правительство должны явиться в город первыми, как истинные хозяева; что всякие выработанные без этого условия церемониалы должны быть отменены. Но, конечно, — глубоко скорбел кубанский деятель, — этого не случилось».
Суета вокруг церемониалов, принявшая болезненные формы, лишний раз проливала свет на существо политики кубанских правителей. Это была не только и даже не столько элементарная интрига, продиктованная простым честолюбием, считал Антон Иванович, сколько одно из очередных проявлений проводимого ими курса с весьма выраженным сепаратистским духом. Общая его линия пролегала между точкой договора, подписанного еще с Корниловым в обстановке Ледяного похода о создании отдельной Кубанской армии, через решительное отрицание требований Алексеева и Деникина о полном подчинении Кубани штабу Добрармии в военных и гражданских делах, о контроле за деятельностью рады.
Поэтому в первые же часы по взятии Екатеринодара Деникин направил кубанскому атаману, полковнику А. П. Филимонову (1870–1948) телеграфное письмо с изложением общих начал отношений Добровольческой армии и Кубани, почти полностью ею освобожденной. При этом командующий полагался на Александра Петровича, разделявшего идею единой, неделимой и великой России и связывавшего ее возрождение с Добровольческой армией, хотя и вынужденного балансировать на грани противостояния обособленческих тенденций, царивших в Кубанской раде, и настойчивых попыток Деникина преодолеть самостийничество и обратить казаков в послушных исполнителей его воли, выражающей общероссийские интересы.
В обстоятельном письме Деникина Филимонову говорилось: «Милостивый государь Александр Петрович! Трудами и кровью воинов Добровольческой армии освобождена почти вся Кубань. Область, с которой нас связывает крепкими узами беспримерный Кубанский поход, смерть вождя и сотни рассеянных по кубанским степям братских могил, где рядом с кубанскими казаками покоятся вечным сном Добровольцы, собравшиеся со всех концов России.
Армия всем сердцем разделяет радость Кубани. Я уверен, что Краевая Рада, которая должна собраться в кратчайший срок, найдет в себе разум, мужество и силы залечить глубокие раны во всех проявлениях народной жизни, нанесенные ей изуверством разнузданной черни. Создаст единоличную твердую власть, состоящую в тесной связи с Добровольческой армией. Не порвет сыновней зависимости от Единой, Великой России. Не станет ломать основное законодательство, подлежащее коренному пересмотру в будущих всероссийских законодательных учреждениях. И не повторит социальные опыты, приведшие народ к взаимной дикой вражде и обнищанию.
Я не сомневаюсь, что на примере Добровольческой армии, где наряду с высокой доблестью одержала верх над «революционной свободой» красных банд воинская дисциплина, воспитаются новые полки Кубанского войска, забыв навсегда комитеты, митинги и все те преступные нововведения, которые погубили их и всю армию.
