В самый разгар боев Добровольческую армию потрясло известие о смерти М. В. Алексеева, последовавшей в Екатеринодаре 7 октября. При всех возникавших иногда недомолвках, Антон Иванович высоко ценил его ум государственного деятеля, широкий кругозор политика, умение облекать свои отношения с инакомыслящими людьми в дипломатические формы. Сам Деникин, будучи человеком самокритичным, осознавал нехватку у себя этих качеств, свою неподготовленность в сфере гражданского управления и сложных государственных вопросах, которые неизбежно вставали при расширении занимавшихся территорий. «В годы великой смуты, — писал Антон Иванович, воздавая должное его памяти, — когда люди меняли с непостижимой легкостью свой нравственный облик, взгляды, ориентации, когда заблудившиеся или не в меру скользкие люди шли окольными, темными путями, он шагал твердой старческой поступью по прямой кремнистой дороге. Его имя было тем знаменем, которое привлекало людей самых разнообразных политических взглядов обаянием разума, честности и патриотизма».
Волею судеб А. И. Деникин принял на свои плечи тяжелую ношу: звание главнокомандующего, обязанного выполнять, с одной стороны, — функции правителя, а с другой — верховного командования армией. Столь широкие полномочия вполне соответствовали его воззрениям и убеждениям. В обстановке гражданской войны, считал Антон Иванович, как и «почивший в Бозе» М. В. Алексеев, успех борьбы с диктатурой большевистской верхушки могла обеспечить только диктатура личности. Но эффективность осуществления всеобъемлющих функций диктатора зависела от наличия института квалифицированных помощников в области управления. Их же хронически не хватало. Поэтому сплошь и рядом приходилось обходиться дилетантами.
Обстановка требовала активных действий. Штаб Добровольческой армии получил разведданные о решении обновленного советского командования оставить Кубань. По настоянию Сорокина и Гайчинца, Северо-Кавказская армия взяла курс на Ставрополь, чтобы, захватив его, воспользоваться Астраханским трактом и установить связь с Царицыном и прикрывавшей его 10-й советской армией. Но созванный тогда Чрезвычайный съезд советов и представителей 11-й армии в Невинномысской, только что отбитой у белых, осудил главкома. Опальный Сорокин решил воспользоваться положением в советских верхах, где, утратив чувство меры и здравый смысл, решающие рычаги управления сосредоточили в своих руках деятели из числа евреев. На Кубани и без того царили юдофобствующие настроения, теперь же они прорывались на каждом шагу. Сорокин расцепил решения съезда происками еврейских большевистских главарей (председателя ЦИК А. А. Рубина, его заместителей Дунаевского и Крайнего, начальника чрезвычайной комиссии Рожанского) и близкого к ним русского члена ЦИК Власова. Обвинив в постоянном вмешательстве в военные дела, срывающем военные операции, он в тот же день расстрелял их под горой Машук.
Однако расчет на оголтелый антисемитизм не сработал. Невинномысский съезд объявил Сорокина вне закона как предателя революции. Из Пятигорска, тоже не найдя поддержки, он бежал в сторону Ставрополя, по был схвачен обозленными на него таманцами. Василенко, командир одного из их полков, следуя духу беззакония, во время допроса Сорокина в ставропольской тюрьме, воздавая месть за Матвеева, в упор застрелил его из нагана.
Кровавый вихрь понесся по югу России, разразившись трагедией в Кавказских Минеральных Водах. Чрезвычайная комиссия, еще летом проведя там повальные аресты среди интеллигенции, объявила узников заложниками, которые будут расстреляны «при попытке контрреволюционного восстания или покушения на жизнь вождей пролетариата». Первыми жертвами стали шестеро из них, казненные в память «товарища Ильина», командующего Северо-Западным фронтом, скончавшегося от полученных в бою ран. А «в ответ на дьявольское убийство лучших товарищей» Сорокиным Чрезвычайная комиссия расстреляла по двум спискам 106 заложников. Среди них — известных генералов Рузского и Радко-Дмитриева, которым большевики незадолго перед тем предлагали стать во главе их армии, но они отказались.
