Теперь оказалось, что интересы России требуют не войны до победы, а заключения немедленного мира «без аннексий и контрибуций», «самоопределения народов» и т. п. Особенно популярными среди полуголодных, измученных тяготами войны маргинальных элементов, вырванных из среды своего привычного обитания (солдат, матросов, временных рабочих в городах и т. п.), стали экстремистские лозунги большевиков «Долой войну!», «Заводы и фабрики — рабочим», «Земля — крестьянам», «Мир хижинам — война дворцам!». Содержание понятия «Отечество» обрело иной смысл, торжество которого толкало теперь на путь «разрушения до основания» всего старого, а не только самодержавия. Вырвавшийся из бутылки джип пустился в бешеный пляс. Идея государственности, считал А. И. Деникин, потерпела поражение даже в наиболее крепких районах России, например, в казачьих областях, впрочем, преимущественно в их верхах.
Вину за такую развязку в России Деникин возлагал на ее высшие эшелоны власти. В одном из писем невесте он тогда писал: «Безудержная вакханалия, какой-то садизм власти, который проявляли сменявшиеся один за другим правители распутинского назначения, к началу 1917 года привели к тому, что в государстве не было ни одной политической партии, ни одного сословия, ни одного класса, на которое могло бы опереться царское правительство. Врагом народа его считали все: Пуришкевич и Чхеидзе, объединенное дворянство и рабочие группы, великие князья и сколько-нибудь образованные солдаты».
Осенью 1916 г. в России, главным образом в столичных кругах, возникло несколько тайных организаций для подготовки к свершению дворцового переворота сверху в «безболезненной для государства форме». К М. В. Алексееву приезжали, в частности, представители думских (А. И. Гучков) и общественных (князь Г. Е. Львов, председатель Всероссийского земского союза) кругов с вопросом, как отнесется фронт к перевороту. Алексеев просил не делать этого, ибо фронт и армия могут не выдержать такого испытания. В ответ они обещали предотвратить его. Но сам Алексеев, узнав о готовящемся перевороте, вопреки присяге, не доложил об этом государю. Вероятно, он полагал, что разгром организации Гучкова и Львова вызовет в армии не меньшие потрясения, чем сам переворот.
Но когда отрекшийся от власти царь возвратился из Пскова в Могилев, чтобы проститься с чинами Ставки, Алексеев встретил его с уважением и вниманием, приказал не убирать его портреты. Видимо, это вдохновило бывшего царя, и он нерешительно сказал Алексееву: «Я передумал. Прошу Вас послать эту телеграмму в Петроград». В вей, написанной им собственноручно, говорилось, что он согласен на вступление на престол своего сына Алексея. Алексеев взял телеграмму, но не отправил ее, ибо было слишком поздно: стране и армии уже объявили два манифеста. Телеграмма э^а, однако, потом куда-то бесследно исчезла. Но Деникину о ней рассказывал сам Алексеев. Ее читал также помощник начальника оперативного отделения Ставки полковник Д. Н. Тихобразов.
Сам же Деникин относится тогда к числу тех, кто выступал за устранение отживших принципов и методов управления страной эволюционным, а не революционным путем. Оп считал, что Россия, на три четверти темная и необразованная, еще не созрела для демократии как формы государственного устройства и политических свобод, а потому отвергал мечтания даже умеренных социалистов, наивно полагавших, что падение самодержавия чуть ли не автоматически повлечет их воплощение в жизнь. В письме Ксении Васильевне он сформулировал тогда свое главное кредо:
Теперь только одного нужно бояться, чтобы под флагом освободительного движения грязная накипь его не помешала наступающему успокоению страны… Какое счастье было бы для России, если бы «круг времен» замкнулся происшедшей в столице трагедией и к новому строю страна перешла бы без дальнейших потрясений».
