В вопросе о новом государственном переустройстве России Деникин отдавал предпочтение конституционной монархии британского типа. Но выбор формы ее будущего правления теперь не имел еще для него первостепенного значения. Главным вопросом он считал защиту Родины от германских империалистов, продолжение войны с ними. А поскольку это признавалось Временным правительством, Деникин чистосердечно подчинился ему. Но вскоре он увидел, что советы рабочих и солдатских депутатов вызвали слом старого правительственного и административного аппарата и создали пустоту вокруг Временного правительства, особенно на местах. Тогда он понял, что разразившийся хаос под воздействием новых утопических идей в конце концов столкнется с силами порядка, результатом чего станут жесточайшие последствия. «Великая и бескровная», как именовали Февральскую революцию, «родила бурю и вызвала злых духов из бездны». В обуздании их он усматривал свой долг на высоком посту начальника штаба Ставки Верховного главнокомандующего Русской армии.
В письме к невесте 5 апреля 1917 г. Деникин писал: «Политическая конъюнктура изменчива. Возможны всякие гримасы судьбы. Я лично смотрю на свой необычный подъем не с точки зрения честолюбия, а как на исполнение тяжелого и в высшей степени ответственного долга. Могу сказать одно: постараюсь сохранить доброе имя, которое создали мне «железные стрелки», и не сделаю ни одного шага против своих убеждений для устойчивости своего положения». Говоря далее об утомительной и нервной рутине в Ставке, он подчеркивал: «Все это пустяки. Если… только волна анархии не зальет армии».
Петроград марта 1917 г. вызвал у Деникина «тягостные чувства». Уже в вестибюле гостиницы «Астория» он столкнулся с дежурившим караулом из «грубых и распущенных гвардейских матросов». И улицы показались ему грязными, переполненными «шинелями защитного цвета», суетливо «углублявшими и спасавшими революцию», по ироничному его замечанию. В «завоеваниях» революции ему чудился запах смерти и тлена.
В столице пытался навести порядок Л. Г. Корнилов. Тот самый, который в конце апреля 1915 г. вместе с 48-й дивизией, попавшей в окружение, оказался в плену у австрийцев. Однако главком Юго-Западного фронта генерал Иванов не нашел в том ничего предосудительного и представил его к награде, что горячо поддержал «Его императорское высочество». В плену, будучи в замке венгерского князя Эстергази, Корнилов много читал. По словам генерала Е. И. Мартынова, находившегося вместе с ним, впоследствии перешедшего на сторону советской власти и написавший о нем книгу, «…в это время Корнилов был еще черносотенцем и, читая в австрийских газетах о борьбе царского правительства с прогрессивным блоком Государственной думы, неоднократно говорил, что он с удовольствием перевешал бы всех этих Гучковых и Милюковых». Насколько это отвечает действительности, сказать трудно. Не исключено, что в том свидетельстве заложена изрядная доза пропагандистского большевистского заряда, хотя, наверное, он и впрямь не испытывал к ним каких-то теплых чувств.
Но вполне достоверно известно, что Корнилов с самого начала пленения готовился к побегу на Родину. В конце июля 1916 г. под предлогом лечения нервного расстройства ему удалось перевестись в военный госпиталь г. Кессига, где охрана была ослабленной. Там он познакомился с аптекарским фельдшером Францем Мрияком. Тот, под обещание 20 тыс. крон золотом, раздобыл ему форм австрийского солдата, подложные документы и помог добраться поездом до румынской границы, которую он благополучно и перешел в ночное время. В одну из русских частей прибыл в изодранном нижнем белье, побитый и растрепанный. На страницах прессы побег этот был представлен как легендарный. Корнилова вызвали в Петроград. Обласканный царской семьей, на исходе 1916 г. он был назначен командиром корпуса. 2 марта, в момент отречения царя от престола, глава Временного комитета Государственной думы октябрист М. В. Родзянко направил ему телеграмму. «Необходимо для установления полного порядка, для спасения столицы от анархии назначение на должность главнокомандующего Петроградским военным округом доблестного боевого генерала, имя которого было бы популярно и авторитетно в глазах населения. Комитет Государственной думы признает таким лицом Ваше превосходительство, как известного всей России героя».
Однако это прямое обращение к Корнилову через голову Ставки не поправилось ее руководству. Телеграмма не была отправлена адресату. Но в тот же день Алексеев отдал свой приказ: «Допускаю ко временному главнокомандованию войсками Петроградского военного округа… генерал-лейтенанта Корнилова». Но это задело самолюбие Корнилова. Возникло мелкое личное трение, которое впоследствии переросло в неприязненные отношения двух выдающихся военачальников.
