Новый глава правительства и военный министр А. Ф. Керенский приказал Брусилову провести 16 июля в Ставке совещание, пригласив на него по своему усмотрению авторитетных военачальников для выяснения состояния фронта, последствий июльского разгрома русских войск и разработки направлений военной политики на будущее. Ставка не рекомендовала Корнилову оставлять свой фронт, где в тот момент решалась судьба 11-й, 7-й и 8-й армий. Деникин, получив вызов, по пути из Минска в Могилев решился, исходя из катастрофического положения страны и армии, «не считаясь ни с какими условностями подчиненного положения, развернуть на совещании истинную картину состояния армий во всей ее неприглядной наготе».
Приняв доклад Деникина о прибытии в Ставку на совещание, Брусилов бросил ему фразу: «Антон Иванович, я сознаю ясно, что дальше идти некуда. Надо поставить вопрос ребром. Все эти комиссары, комитеты и демократизация губят армию и Росси. Я решил категорически потребовать от них прекращения реорганизации армии. Надеюсь, вы меня поддержите?» Такое заявление удивило и обрадовало Деникина, примирило его с Верховным, и он мысленно исключил из своей речи критику в адрес Ставки.
Совещание открылось с опозданием. Потом выяснилось, Брусилов и его начальник штаба генерал-лейтенант А. С. Лу-комский (1868–1939), задержанные срочными оперативными делами, своевременно не встретили на вокзале министра — председателя Керенского, а тот, сидя в поезде, ожидал их, пока не приказал через своего адъютанта немедленно прибыть к нему для доклада. Это очень вывело Керенского из себя. Кроме него, на совещание прибыли Брусилов и Лукомский, Алексеев и Рузский, главнокомандующий Северным фронтом генерал от инфантерии В. Н. Клембовский, Западным — Деникин и Марков, а также адмирал А. С. Максимов, генералы К. И. Величко, И. П. Романовский, комиссар Юго-Западного фронта, бывший видный эсеровский террорист Б. В. Савинков и два-три молодых человека из свиты Керенского. С краткой приветственной речью к участникам совещания обратился Брусилов, ограничившись в ней общими и неопределенными заявлениями.
Первым получил слово А. И. Деникин. Свое намерение генерал осуществил полностью. Его речь была обстоятельной, откровенной, нелицеприятной и содержательной, по общему признанию, оказала на присутствующих ошеломляющее воздействие. Внимание собравшихся было приковано к выступающему с первых же слов его речи: «С глубоким волнением и в сознании огромной нравственной ответственности я приступаю к своему докладу; и прошу меня извинить: я говорил прямо и открыто при самодержавии царском, таким же будет мое слово теперь — при самодержавии революционном».
Далее, оперируя фактами, почерпнутыми на Западном фронте, Антон Иванович указывал, что в период затишья обстановка в его частях казалась вполне благополучной. Но как только они получили приказ о выходе на исходные позиции для наступления, «заговорил шкурный инстинкт, и картина развала раскрылась». Около десяти дивизий вообще отказались сниматься с насиженных мест. Потребовался почти месяц для уговоров бунтующих войск. Но боевой приказ выполнила только часть дивизий. 2-й Кавказский корпус и 169-я дивизия полностью разложились. В полках бесперебойно работало по 8–10 самогонных спиртных заводов. Царили пьянство, картежничество, буйство, грабежи, иногда происходили убийства. Расформирование их лишило фронт 30 тыс. штыков еще до начала операции. Введенные им на смену две дивизии почти целиком тоже отказались наступать.
Попытки морально-нравственного воздействия не увенчались успехом. Не помог и приезд Верховного главнокомандующего. После бесед с комитетами и выборными от частей он вынес впечатление, что «солдаты хороши, а начальники испугались и растерялись…» «Это, — подчеркнул Деникин, — неправда. Начальники в невероятно тяжелой обстановке сделали все, что смогли. Но г. Верховный главнокомандующий не знает, что, оказав ему восторженный прием, митинги продолжались и не менее восторженно встречали призывы других ораторов не слушать этого «старого буржуя» и площадную брань в его адрес. То же самое происходило и с выступлениями военного министра. При вручении им Потийскому пехотному полку красного знамени участники митинга клялись «умереть за Родину», но на другой день наступать отказались и на 10 верст ушли от поля боя.
